Повернулся ключ, щёлкнул замок, хлопнула входная дверь — Данило вернулся от отца.
— Есть будешь? — крикнула я с кухни, не выходя в коридор.
— А что приготовила?
— Пельмени.
— Домашние?
— Нет, из магазина. А что?
Он стягивал кроссовки, куртку бросил прямо на табурет. Раньше аккуратно вешал на крючок.
— Папа сказал, что ты на еде экономишь. Что ты жадная.
Чайник как раз щёлкнул, выключаясь. Я стояла у плиты и вдруг услышала, как в висках тяжело стучит кровь. Это слово — «жадная» — будто медленно проплыло по коридору и опустилось мне на плечи.
— Теперь папа разбирается, на чём я экономлю?
— Он просто так сказал.
Просто так.
Мы развелись восемь лет назад. Даниле тогда было пять. Олег перебрался в соседний город к другой женщине. Раз в полгода вспоминал, что у него есть сын: звонил, присылал подарки невпопад. Когда Даниле исполнилось десять, он отправил машинку на радиоуправлении — такую, какую обычно покупают трёхлеткам. Я всегда вручала и говорила: «Это от папы». Ни разу не позволила себе добавить: «Он просто не знает, что тебе уже не пять». Мне казалось, ребёнку нужен светлый образ отца, даже если он собран из обрывков.
А в сентябре Олег объявился снова. Вторая жена его выставила, и он поселился у своей матери — Ларисы Петровны. Она живёт через дорогу, в соседней пятиэтажке. И вдруг он вспомнил о сыне. Позвонил: «Хочу общаться с Данилой. Пусть приходит ко мне на выходные».
Я не стала спорить. Тринадцать лет — возраст сложный. Всем нужен отец. Так принято считать. Так я сама себя убеждала.
Первый уикенд — Данило вернулся сияющий, с новым чехлом для телефона. Второй — рассказывал про кафе, куда они «ходят только вдвоём». Третий — спросил, почему у меня машина старая, а у папы новая. Сегодня было шестнадцатое воскресенье подряд. Шестнадцать суббот я собирала ему рюкзак, и шестнадцать раз по воскресеньям открывала дверь, стараясь угадать, каким он войдёт.
Каждый раз — чуть холоднее.
— Садись, поешь.
— Я у бабушки поел.
— Чай?
— Не хочу.
Он ушёл к себе и прикрыл дверь. Раньше не закрывал.
Я осталась одна на кухне. Пельмени в тарелке остыли, сверху затянулись бледной плёнкой. На холодильнике висела фотография из роддома: я — в больничном халате, он — в пелёнке. Мне тридцать, лицо круглое, измученное, но счастливое. Недавно я сменила магнит — старый треснул, теперь зелёный, в форме огурца. Снимок оставила прежний.
Подошла к его комнате, постучала.
— Данило.
— Что?
— Открой на минуту.
— Я уроки делаю.
Уроки он не делал. Я отчётливо слышала щелчки джойстика.
— Если папа говорит тебе обо мне, что я жадная, — это нечестно. Он восемь лет жил отдельно. Он не видел, как я тебе покупала кроссовки, как считала каждую гривну.
— Он тебя знал.
— Он знал меня пять лет. А потом восемь лет не видел ни меня, ни того, как я тебя растила одна.
Тишина. Потом дверь приоткрылась — узкая щель, едва на два пальца.
— Мам, ну не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Скажу один раз и всё. Я не хочу больше слышать ни «жадная», ни «скупая», ни что он там ещё придумает.
— Он просто сказал.
Щель исчезла, дверь закрылась.
Я ещё немного постояла, глядя на неё, словно она могла ответить. Потом взяла телефон, нашла в контактах Олега. Набрала. И тут же сбросила. Не сейчас. Но разговор состоится.
Вернулась на кухню и молча доела холодные пельмени.
В голове вертелось: «Он тебя знал». Даниле тринадцать. Олег ушёл, когда ему было пять. Восемь лет он не интересовался, как мы живём. Не спрашивал, хватает ли нам денег, здоров ли сын. А теперь вдруг стал экспертом по моей жизни. Словно всё это время стоял рядом и наблюдал.
Не стоял.
Я вымыла тарелку, поставила её в сушилку. Поправила магнит на холодильнике. Тридцать лет — это я на фотографии. Пелёнка — это Данило. А Олег — где-то посередине между прошлым и настоящим. Вернулся, будто ничего не было.
Целую неделю мы не касались темы отца. В пятницу Данило собрался за считаные минуты. Натянул серую широкую толстовку с капюшоном.
— Чья?
— Папина. Он дал.
— Тебе велика.
— Нормально.
Он хлопнул дверью, и по лестнице сразу послышались быстрые шаги — перескакивал через ступеньку, спешил.
Шестнадцать суббот подряд.
Я считала. Я математик, я не умею не считать.
Первая — чехол для телефона, гордость в голосе. Пятая — моя картошка в мундире вдруг стала «кошмаром». Десятая — он не пришёл домой ночевать, остался у отца, позвонил в десять вечера: «Мам, я сегодня тут». Я не спала почти до утра. Вернулся в воскресенье к обеду, я промолчала. Сдержалась.
В середине ноября позвонила классная руководительница.
— Оксана Николаевна, нам нужно поговорить о Даниле.
Классную зовут Тетяна Васильевна, она ведёт историю. Мы ровесницы, работаем в одной школе.
— Тетяна, что случилось?
— Его будто подменили. На английском дерзит. У меня на уроках сидит молча, как чужой. За неделю — две двойки.
У Данилы никогда не было двоек. Ни в первом классе, ни позже. Тройки — изредка. По английскому всегда пятёрки.
— Ты серьёзно?
— Более чем. И это не обычная лень. Впечатление, что он кому-то назло так себя ведёт.
Кому назло.
Дома я открыла электронный журнал. За неделю — две двойки. За месяц — четыре тройки, две двойки, ни одной пятёрки. У мальчика, который год назад получил грамоту «Ученик года».
Он сидел на диване в той самой отцовской толстовке. Не снимал её уже вторую неделю: приходил из школы, не переодевался, ужинал и засыпал в ней же.
— Данило, покажи дневник.
— Всё есть в электронном.
— Тетрадь по математике принеси.
— В рюкзаке.
— Достань.
Он поднялся медленно, будто через силу. Вытащил тетрадь — углы загнуты, обложка оторвана. Я сама обклеивала её в августе. Раньше он печатал аккуратные обложки на компьютере, подписывал, обводил маркером. Теперь — потрёпанная, чужая.
Открыла последнюю работу. Тройка. Тема — квадратные уравнения. В седьмом классе с ними справлялись все.
— Почему?
— Не успел.
— Данило, дискриминант считается за две минуты.
— Ну, не успел.
И тут у меня вырвалось:
— Ты ему в рот смотришь.
Я не собиралась этого говорить. Но сказала.
Он поднял глаза исподлобья. Взгляд — точь‑в‑точь как у Олега. Такой же, каким тот смотрел на меня, когда я спрашивала его о его бесконечных командировках.
