Оксана застыла у окна, обхватив ладонями чашку с чаем, который давно остыл и стал горьким. За стеклом тянулся нудный сентябрьский дождь — капли медленно стекали по стеклу, превращая двор в размытую акварель. В квартире стояла странная смесь запахов — пыли, сырости и валерьянки, хотя к успокоительным она не притрагивалась уже несколько дней.
Олег вошёл без предупреждения — как и прежде, словно дверь по-прежнему принадлежала ему. На нём была та самая куртка, в которой месяц назад он хлопнул дверью и исчез, бросив напоследок что‑то обидное про «самовлюблённую истеричку».
Оксана повернулась к нему медленно, будто давая себе время не сорваться.
— Ты за вещами или просто решил проведать бывшую жену? — спросила она ровно, без тени эмоций.
Он скривился. Её спокойствие раздражало его куда больше, чем крик.
— Давай без спектаклей, — отрезал Олег. — Я пришёл поговорить по делу.
Он прошёл на кухню и сел на старую табуретку, которая за годы стала почти частью его образа. Потёр лицо ладонями — раньше этот жест трогал её до глубины души. Теперь вызывал лишь усталое раздражение.
— У мамы серьёзные сложности, — начал он. — Ей нужна помощь. Я подумал… может, ты сможешь поучаствовать.
Оксана поставила чашку на подоконник так резко, что фарфор жалобно звякнул.
— Ты подал на развод. С какой стати я обязана спасать твою семью? — удивилась она собственной твёрдости.
Слова вырвались легко. И вместе с ними пришло ощущение облегчения — будто она наконец позволила себе говорить вслух то, что копилось годами.
Олег замер, не дотянувшись до вазочки с печеньем. Похоже, он ожидал привычного согласия. Раньше она не спорила — соглашалась, уступала, подстраивалась. Пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — вспыхнул он. — Мама помогла нам, когда мы только поженились. Деньги на первый взнос кто дал? Забыла?
— Прекрасно помню, — холодно ответила Оксана. — И то, как потом при каждом удобном случае мне напоминали, что мы должны ей до конца жизни. Я больше никому ничего не должна. Ни ей. Ни тебе.
Он вскочил так резко, что табурет с визгом проехал по линолеуму.
— То есть я тебе теперь чужой? Серьёзно? Мы ещё официально женаты!
— Заявление подал ты, — спокойно напомнила она. — Я лишь подписала бумаги. И, если честно, это было самое разумное твоё решение за последние два года.
Он шагнул к ней, но Оксана подняла ладонь — без истерики, без крика. В этом жесте было столько твёрдости, что он остановился.
— Не приближайся. Скажи сразу — сколько нужно?
— Два с половиной миллиона.
Она рассмеялась. Смех получился коротким и горьким.
— Два с половиной? Ты серьёзно? Откуда у меня такие деньги? Мы с тобой копили на отпуск по копейке, а теперь я должна достать миллионы?
— Можно оформить кредит. У тебя отличная история, банк одобрит.
— Кредит? На моё имя? Ради твоей матери? — Оксана покачала головой. — Олег, уходи. Я больше не собираюсь участвовать в этом фарсе.
Он смотрел на неё пристально, будто видел впервые. В его взгляде смешались злость и недоумение. Он явно рассчитывал, что всё будет как раньше.
Раньше она отменяла свои планы, если Тетяна Георгиевна требовала семейный ужин. Терпела язвительные замечания о «неумелых руках». Закрывала глаза на то, что свекровь переставляла мебель в их квартире во время их отпуска, потому что «так по фэншую правильно».
А теперь она сказала «нет». И это слово оказалось для него неожиданно тяжёлым.
— Ты ещё пожалеешь, — бросил он напоследок.
Дверь хлопнула так сильно, что с потолка в коридоре посыпалась побелка.
Оксана медленно опустилась на ту самую табуретку. Руки подрагивали, но внутри разливалось странное, непривычное ощущение. Похоже, так чувствуется свобода.
Следующие два дня прошли как в тумане. Работа, пустая квартира, коробки. Она перебирала вещи, раскладывая их на две кучи — «оставить» и «выбросить». Вторая росла быстрее.
В субботу утром звонок в дверь раздался настойчиво и долго — кто‑то не отпускал кнопку.
В глазке показалась пышная причёска цвета спелого баклажана. Тетяна Георгиевна.
Оксана не сразу открыла. Сначала глубоко вдохнула, поправила волосы, убедилась, что лицо не выдаёт вчерашние слёзы. И только потом повернула ключ.
— Здравствуй, Оксаночка, — пропела свекровь. Голос был сладким, а взгляд — холодным и цепким. — Нам нужно серьёзно поговорить. Ты пригласишь меня?
— Проходите.
Та переступила порог, не снимая обуви, и уверенно прошла в гостиную. Уселась в кресло, которое когда‑то сама выбрала для «сыночка», и окинула комнату оценивающим взглядом.
— Перейдём к делу, — сказала она, складывая руки на сумке. — Деньги мне нужны в течение недели. Олег сказал, что ты упёрлась. Зря. Очень зря.
— Это не мои обязательства, — спокойно ответила Оксана. — Мне жаль, что у вас трудности, но я к ним не имею отношения. Мы разводимся.
— Развод — всего лишь штамп в паспорте, — отрезала Тетяна Георгиевна. — А жизнь длинная. Три года мы жили вместе. Я тебя приняла как родную. И где твоя благодарность?
Оксана сжала пальцы в кулаки. Она слишком хорошо помнила те «три года». Бесконечные визиты «на месяц», растягивавшиеся на сезон. Перекладывание её вещей. Замечания к каждому ужину и к каждому возвращению домой позже семи вечера.
— Вы приняли меня не как дочь, а как бесплатную прислугу и мишень для критики, — тихо, но чётко произнесла она. — Историю переписывать не нужно. Денег я не дам. И кредит оформлять не собираюсь.
— Вот как? — губы свекрови вытянулись в тонкую линию, и с лица исчезла притворная мягкость. — Тогда, милая моя, нам придётся говорить совсем другим языком, и поверь, этот разговор тебе не понравится.
