Врач перехватил Оксану уже возле лифта. В одной руке она держала чёрную сумку отца, другой торопливо пыталась застегнуть плащ. Коридор пах хлоркой, пережжённым кофе из автомата и какой‑то сухой, безжизненной пылью — будто даже воздух здесь привык не задерживаться рядом с теми, кто ещё дышит.
Олег Сергеевич протянул ей старенький кнопочный мобильный. Сказал спокойно, почти буднично — так сообщают о забытом шарфе или рецепте:
— Возьмите. Он до последнего держал его в руках.
Оксана автоматически взяла аппарат. Пластик был холодным и слегка липким, зелёная кнопка вызова стерта до белёсого пятна. Экран мутный, поцарапанный, но на нём ещё теплился обрывок цифры и тонкая полоска заряда.
— В памяти есть номер, — добавил врач, отводя взгляд к окну. — Он набирал его ежедневно. По нескольку раз. Я невольно заметил.
В этот момент подъехал лифт, двери разошлись, мимо прошла санитарка с тележкой, нагруженной бельём. А Оксана осталась стоять, будто шаг вперёд означал окончательное расставание не только с отцом, но и с тем привычным образом, к которому она привыкла. До этого утра у неё просто умер отец. Теперь же возникал другой — неизвестный человек, о котором, как выяснилось, она ничего не знала.
— Вы намекаете на любовницу? — спросила она ровно, без интонации.
Олег Сергеевич чуть скривился. Серебристая прядь на виске блеснула под лампой.
— Я ни на что не намекаю. Просто факт: он звонил туда каждый день. Иногда молчал. Иногда просто слушал. Потом клал телефон рядом и закрывал глаза.
Оксана сжала аппарат сильнее.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что он ушёл. А вы, похоже, так и не успели с ним договорить.
Лишних слов не требовалось. И без того всё было сказано.
На улице апрельский ветер сразу пробрался под воротник. Асфальт ещё не высох после ночного дождя, машины разбрызгивали лужи, автобус хлопнул дверями перед женщиной с пакетами. День вёл себя удивительно бодро — слишком бодро для того момента, когда её отец перестал существовать.
Телефон лежал в ладони тяжёлым куском прошлого. Бесполезная вещь, казалось бы, — но почему‑то значимее официальной справки о смерти, которую она машинально убрала в папку. Оксана открыла список вызовов. На вершине — один и тот же номер, без подписи. Повторялся изо дня в день, словно прошитый в память устройства.
Она вышла в режим набора. Палец замер над зелёной кнопкой.
Кого она рассчитывала услышать? Молодую женщину с виноватым голосом? Уверенного мужчину? Ребёнка? Или пустоту, ту самую, что открывается, если слишком поздно пытаться вскрыть чужую тайну?
Телефон пискнул. Испугавшись собственной решимости, Оксана оборвала вызов после первого же гудка.
Аппарат отправился в карман. Она поехала домой.
На кухне у Тараса всё оставалось так же, как всегда. Банка с заваркой у плиты, сахарница с треснувшей крышкой, нож на разделочной доске — словно хозяин лишь на минуту вышел в соседнюю комнату и сейчас вернётся дорезать серый хлеб ровными ломтями. На подоконнике тихо отсчитывали время круглые часы с облупленной позолотой. В пустой квартире этот звук перестаёт быть фоном. Он становится почти голосом.
Свет она не включала. Серый вечерний сумрак позволял различить стол, раковину, пятно на обоях возле трубы. Всё вокруг раздражало своей неизменностью. Здесь всегда пахло одинаково: вчерашним чаем, нафталином, старой пеной для бритья, которой отец пользовался ещё при жизни матери — та жаловалась, что запах щиплет нос.
Сумку Оксана поставила на табурет и вдруг вспомнила, как в детстве боялась оставаться здесь одна. Не из‑за темноты — её можно было разогнать лампой. Пугало другое: умение отца молчать так, что воздух в комнате густел. Его молчание не было ни обидой, ни усталостью. Это была привычка. Он носил её, как серый жилет, почти не снимая.
В прихожей щёлкнул замок. Сергей вошёл без звонка — как всегда. Крупный, уверенный, в клетчатой рубашке навыпуск, с ключами на карабине.
— Чего в темноте сидишь? Экономишь? — бросил он, заглянув на кухню.
— Не начинай, — тихо ответила она.
Он фыркнул, выложил на стол батон, колбасу, бутылку воды — словно пришёл не в дом покойника, а на обычный ужин.
— Из морга звонили?
— Завтра после обеда.
— Значит, сегодня бумаги, завтра забираем, послезавтра прощание. Надо ещё решить вопрос с квартирой. Ты документы видела?
Оксана повесила плащ.
— Отец сегодня умер, Сергей.
— А квартира от этого исчезнет? — он открыл холодильник, мельком заглянул внутрь. — У Максима съёмная, у меня кредит. Лучше продать быстрее, пока цена держится.
Слово «быстрее» резануло слух. У Сергея всё происходило быстро: решения, выводы, сделки. В детстве, пока Оксана подбирала слова, он уже успевал определить виноватых и поставить точку.
— Сегодня мы ничего не решаем, — сказала она.
— А когда? Через сорок дней?
— Когда разберу бумаги.
— Так разбирай.
Он прошёл в комнату, не спрашивая разрешения. Оксана выдвинула ящик на кухне, нащупала липкое — пастилу в прозрачной обёртке. Две плитки, одна начатая. Отец сладкое почти не ел. Она покрутила упаковку в пальцах, вернула на место и почему‑то отметила это про себя.
Из комнаты доносился шелест бумаг.
— Квитанций гора! — крикнул Сергей. — И коммуналка опять без счётчика!
— Тише, — попросила она.
В комнате на диване уже лежали аккуратные стопки: удостоверение ветерана труда, чеки, платёжки за свет, газ, ремонт. В руках у Сергея была ещё одна пачка.
— Смотри. Это что?
Бумаги отличались от остальных. Плотные бланки, одинаковые суммы, один и тот же получатель — «Центр сопровождаемого проживания „Надежда“». Ниже — имя, вписанное синей ручкой: Лариса Павловна Белова.
Оксана перечитала несколько раз.
— Ты знаешь её?
— Впервые слышу. — Сергей оживился. — Вот куда деньги уходили. Не нам же.
— Дай сюда.
Она разложила квитанции веером. Месяц за месяцем. Не подряд, но регулярно. Сумма одна и та же. Пугающая аккуратность. Человек, который мог неделями ходить с оторванной пуговицей, исправно перечислял средства неизвестной Ларисе Павловне.
— Любовница, — уверенно заявил Сергей. — Или ребёнок. Скорее ребёнок.
— Ты ничего не знаешь, — отрезала Оксана.
— А ты собираешься узнать? Позвонишь и спросишь: здравствуйте, вы кто?
Грубость помогала ему скрывать растерянность.
Она молчала. Достала из кармана старый телефон. Номер без имени. Ежедневные вызовы. Квитанции. Всё складывалось в одну цепочку.
Часы на кухне тикали слишком громко.
Позже приехал Максим — высокий, слегка сутулый, с наушником в ухе. Он быстро обнял мать.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Не верю.
— Не начинай.
Он посмотрел на бумаги.
— Дядя Сергей говорил про квартиру. Если нужно, я могу заняться продажей. Сейчас рынок живой.
— Вы сговорились? — устало спросила она.
— Нет. Просто… жизнь идёт. Ты сама говорила, что за аренду тяжело платить.
Вот она — практическая сторона горя.
— Дед тебе что‑нибудь рассказывал? Про Ларису? Про какой‑то центр?
Максим пожал плечами.
— Нет. Он больше про армию, про сварку, про рыбалку.
— Он не рыбачил, — автоматически сказала Оксана.
— Тем более.
Сергей усмехнулся.
— Завтра сам позвоню туда.
— Нет, — твёрдо сказала она.
— Почему?
— Сначала это сделаю я.
Они оба посмотрели на неё внимательнее, чем за весь день.
Ночевать Оксана осталась в отцовской квартире. Не из страха за вещи — просто возвращаться в своё жильё, где всё живо и привычно, было невыносимо. Здесь же пустота казалась честной.
Она заварила чай в его стакане с подстаканником, включила настольную лампу и устроилась у окна. Город постепенно стихал. По влажной дороге изредка проходили машины, отражаясь в лужах тусклыми огнями, и этот редкий, глухой шум лишь подчёркивал тишину комнаты.
