— …если поднималось давление, он мог не набрать. Тогда я просто ждала к вечеру, — продолжила Лариса, а потом вдруг сдвинула брови. — А вчера был один короткий гудок. И всё. Это вы звонили?
Оксана кивнула.
— Да.
— Я решила, что связь опять пропала. Здесь часто так — будто кто-то перерезает провод.
Она говорила спокойно, без истерики, почти сухо. Ни упрёка, ни слёз. И от этой ровности становилось особенно тяжело.
Оксана собралась с духом.
— Лариса… папы больше нет.
Девушка не вскрикнула, не вздрогнула. Только крепче стиснула мягкого зайца, так что ткань смялась в пальцах.
— Когда это случилось?
— Вчера.
— Я чувствовала, — тихо ответила она, глядя в сторону окна. — В среду он не приехал. Тогда и поняла: что-то произошло.
Никаких сцен. Лишь её руки начали машинально перебирать ушко игрушки — быстрее и быстрее.
— Ты знала о нас? — осторожно спросила Оксана.
— О вас? Конечно. Он показывал фотографии. Говорил, что у вас высокий сын. И мама… красивая. С чёлкой.
Слово «мама» прозвучало просто, без пафоса. Оксана едва заметно втянула воздух.
— Ты её видела?
— Только на снимках. И однажды — издалека. Очень давно. После этого он три недели не приезжал.
Вот и прошлое, о котором никто не просил.
— Что он тебе рассказывал?
Лариса пожала плечами.
— Немного. Он не любил длинных историй. Говорил, что работает. Что спина ноет. Что у Оксаны с детства першит горло, если быстро есть мороженое. Что Сергей вспыльчивый. И что вы… хорошие.
— Хорошие, — глухо повторила Оксана.
— Ты злишься на меня? — вдруг спросила Лариса и посмотрела прямо в глаза.
Взгляд был взрослым. Слишком взрослым для её лет.
— Я пока не понимаю, что чувствую.
— Это честно, — кивнула девушка.
Они замолчали. Где‑то в коридоре грохнуло ведро, раздался чей‑то смех. Телевизор за стеной что‑то пробормотал про штормовой ветер.
— Он хотел забрать меня к себе, — тихо сказала Лариса. — Давно. Потом сказал, что уже поздно. Я спросила — поздно для чего? Он не ответил.
Оксана медленно выдохнула.
— А твоя мама?
— Умерла. Болела долго. Потом была тётя. А потом… всё.
Это «всё» звучало как пропасть. Дальше шли интернаты, переводы, чужие правила и чужие лица. А он приезжал. Не единственный. Но единственный родной.
Обратно Оксана ехала как в густом тумане. Электричка почти пустая. В тамбуре кто‑то курил, несмотря на запрет. У окна сидела пожилая женщина с тележкой, и от её сумки пахло свежим укропом. В стекле отражалось собственное лицо Оксаны — и вдруг в этом отражении проступали материнские черты. Не сходство, а усталость в уголках губ.
Дома её ждали Сергей и Максим.
— Ну? — спросил Сергей прямо с порога.
— Она его дочь.
Максим тихо присвистнул.
— Вот это да…
— И что дальше? — Сергей мгновенно перешёл к делу. — Она что-нибудь требует?
— Пока нет.
— Пока?
— Она даже не представляет, что имеет право требовать.
— Тем более надо идти к юристу.
— Зачем?
— Затем, что если она официально недееспособная или как это сейчас называется, центр потом выставит такие счета, что мало не покажется.
Максим молчал, но смотрел не на дядю — на мать.
— Мам, дед правда ей помогал?
— Почти двадцать лет.
— Серьёзно…
— Ничего удивительного, — отрезал Сергей. — Классическая история. Мужик сходил налево, а разгребать детям.
Оксана вспыхнула — не от смысла, а от его лёгкости. У него всё было разложено по полочкам. А у неё внутри — обгоревшие стены.
— Не говори о ней как о предмете.
— А как? «Наша неожиданная сестра»?
— Сергей.
— Объясни тогда. Он нас обманывал, мать обманывал. Мы теперь обязаны?
Слово «обязаны» повисло тяжёлым грузом.
Максим снял куртку и сел за стол.
— Мам, дед знал, что у него мало времени?
— Думаю, да.
— Тогда почему молчал?
Самый простой вопрос. И самый болезненный.
— Потому что испугался, — резко бросил Сергей.
— Потому что не сумел иначе, — тихо ответила Оксана.
— Разница?
Разница была. Но её не измерить тем, кто считает только последствия.
Ночью Максим остался у неё. Они сидели на кухне далеко за полночь. За стеной кто‑то включал воду, потом всё стихло.
— Я запутался, — признался он, вертя кружку. — Дед плохой или нет?
— Наверное, и то и другое.
— Удобная формулировка.
— Другой нет.
Он помолчал.
— Ты собираешься ей помогать?
— Не знаю.
— Сергей бесится из-за денег.
— Вижу.
— Я не об этом. Если из-за этого опять всё зависнет, я могу пока пожить на съёмной. Ничего страшного.
В профиль он вдруг напомнил ей Тараса — не чертами, а тем, как сжимал челюсть, когда говорил неприятную, но необходимую правду.
— Я ещё ничего не решила.
— Зато дед решил за всех.
И это было справедливо.
На следующий день похоронили отца. Соседи произносили привычные слова. Мужчины у подъезда вспоминали, что Тарас «золотые руки имел» и «особо не пил». Старушка с третьего этажа сказала, что каждый вторник он куда‑то ездил с пакетом и возвращался поздно, но она думала — в поликлинику. Оксана кивала. Теперь всё приобретало иной смысл, как старый шрам начинает ныть перед дождём.
После поминок она поехала в его квартиру. Не за вещами — за ответами. Невозможно двадцать лет возить пастилу, оплачивать счета, звонить почти ежедневно и при этом не оставить ни строчки. Что‑то должно было сохраниться — хотя бы щель между молчанием и смертью.
Она нашла конверт в нижнем ящике шкафа, под бельём. Без марки, без адреса. На лицевой стороне — знакомый почерк матери: «Тарасу. Если снова не скажу вслух».
Оксана опустилась прямо на пол.
Письмо оказалось коротким — три листа из школьной тетради.
«Я не умею жить рядом с этим знанием, но ещё меньше умею без тебя. Не оправдывайся — я всё поняла давно. Тогда, у магазина, когда увидела девочку и тебя рядом. Ты отвёл глаза, а она — нет. У неё твой лоб и твоя привычка держать руки в карманах.
Я молчу не из благородства. Если произнести вслух, дом рассыплется сразу, а я не готова вытаскивать детей из обломков. Не знаю, что это — трусость или расчёт.
Решай сам, кем быть дальше: воскресным отцом или человеком каждый день. Но домой её не приводи. Я этого не выдержу.
Если когда‑нибудь Оксана или Сергей узнают, не говори им, что хотел как лучше. Хотел бы лучше — не сделал бы хуже».
Оксана долго сидела неподвижно. За окном темнело. На кухне тикали часы — равнодушно, по‑будничному. Мать знала. Знала и предпочла сохранить дом. Он выбрал платить и приезжать. Дети же жили поверх этого хрупкого перекрытия из чужой выдержки и страха, уверенные, что пол под ними настоящий.
Вот почему отца невозможно было ни окончательно возненавидеть, ни до конца оправдать. Он не был чудовищем. Но и героем — тоже нет. Просто человек, однажды совершивший подлость, испугавшийся её масштаба и всю жизнь пытавшийся нести не то, что следовало, а то, что было по силам.
Вечером приехал Сергей. Оксана молча протянула ему письмо. Он прочитал быстро.
— Ну и всё, — подвёл итог. — Мама ясно дала понять: в дом её не приводить. Значит, вопрос закрыт.
— Какой именно?
— Такой. Отец платил, пока был жив. Его нет — обязательств тоже нет.
— Для тебя так просто?
— А как иначе? — он помахал листами. — Мама всё решила ещё тогда.
— Она решила за себя.
— И за нас тоже. Если бы мы узнали в детстве, ты была бы благодарна?
— Не знаю.
— А я знаю — нет.
Оксана поднялась.
— Положи письмо.
— Юрист сказал, что если ничего не оформлять…
— Я сказала — положи.
Он впервые за много лет посмотрел на неё без снисходительности.
— Ты что задумала?
— Пока ничего.
— Врёшь.
Да, врала. Потому что утром звонила Наталия.
Ларису собирались перевести в другой корпус — дешевле, дальше от города, с меньшим количеством персонала. Всё по правилам. Просто закончилась оплаченная программа сопровождения, а средств больше не было. В документах из родственников числился только умерший отец. Нужна подпись — согласие или отказ.
Выбор казался элементарным: не вмешиваться, не брать на себя чужую судьбу. Отец умер — вместе с ним умерли и его долги. У каждого своя семья, свои счета, свои дети на съёмных квартирах. Точка.
Вечером Оксана почти убедила себя, что так и поступит. Сварила суп, разложила бумаги: свидетельство о смерти — отдельно, квитанции — отдельно, письмо матери — рядом. Делала вид, что наводит порядок. На самом деле раскладывала по полкам вину.
Ночью ей приснился отец.
Он сидел на кухне в сером жилете и аккуратно нарезал яблочную пастилу длинными ровными полосками. Рядом лежал телефон. Часы отсчитывали секунды. Оксана хотела спросить что‑то важное, но вместо этого неожиданно произнесла:
— Почему ты всегда покупал ей серые носки?
Он, не поднимая глаз, ответил:
— Другие она не носила.
Оксана проснулась от полной тишины. Не от шума — от его отсутствия. Часы у неё дома были электронные, бесшумные, и это вдруг показалось неправильным.
