— Отец исчез из моей жизни, когда мне было семь. А в сорок семь вдруг объявился: позвонил и сказал: «Дочка, я умираю. Мне нужна твоя почка». Я ответила ему: «У меня есть отец. И это не вы». И нажала отбой. Но спустя час мой настоящий папа стоял на пороге с дорожной сумкой и произнёс: «Собирайся. Едем в больницу. Ты не вправе отказать человеку, который…»
Телефонный звонок раздался в субботу утром, ровно в десять. Я поливала фикус — подарок мамы на новоселье. Увидела на дисплее незнакомые цифры. Обычно такие вызовы я игнорирую, но в тот момент внутри будто что‑то кольнуло. Ответила.
— Слушаю.
— Дочка? — голос был сиплый, усталый, с едва уловимой южной протяжностью. — Это я. Твой отец.
Горшок едва не выскользнул из рук. Я опёрлась о подоконник, чувствуя, как леденеют ладони.
— Вы ошиблись номером, — с трудом произнесла я.
— Нет. Ты Оксана. Оксана Владимировна. Родилась семнадцатого мая. У тебя родинка на левой ключице, в виде сердечка. Я это помню.
Я машинально коснулась кожи под воротом. Родинка действительно была — маленькое пятнышко, похожее на сердце. Мама шутила, что это её поцелуй на всю жизнь.
— Откуда вам это известно?
— Потому что я твой отец, — повторил он. — Тарас Владимирович. Я ушёл, когда тебе исполнилось семь. Ты ведь помнишь?
Память откликнулась обрывками: высокий мужчина в джинсовой куртке, его наклонённое лицо, поцелуй в лоб и фраза: «Будь умницей». Затем хлопок двери. Ночь, когда мама плакала на кухне, думая, что я сплю. Утром она сказала, что папа уехал в длительную командировку. Эта «командировка» растянулась на сорок лет.
— Зачем вы звоните? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим.
— Я тяжело болен, Оксана. Почки отказывают. Нужна пересадка. Ты моя дочь, у нас высокая вероятность совместимости. Врачи так сказали.
В ушах зашумело. Я опустилась на табурет.
— То есть спустя сорок лет вы вспомнили обо мне ради органа?
— Не ради органа! Ради жизни! — в его словах звучало отчаяние. — Я виноват, знаю. Я всё объясню. Только дай шанс. Приезжай в Киев, я в больнице.
— У меня есть отец, — отчётливо произнесла я. — И это не вы.
Я отключила вызов.
Руки тряслись. За окном висело тяжёлое мартовское небо. Сорок лет — ни одного письма, ни помощи, ни даже поздравления. Мама тянула меня одна, работала без выходных. И теперь — «спаси меня».
Телефон снова задрожал тем же номером. Я выключила звук и бросила его на диван.
Через час в дверь позвонили. Я вздрогнула и подошла к глазку. На площадке стоял Владимир Иванович — человек, которого я с десяти лет называла папой. Он выглядел непривычно: бледный, в старой ветровке, с небольшим чемоданом в руке.
Я распахнула дверь.
— Папа? Что случилось?
Он вошёл, даже не разуваясь — для него это было почти немыслимо. Поставил сумку и посмотрел на меня внимательно и тяжело.
— Он звонил?
Я молча кивнула.
— Что сказал?
— Что умирает. Что ему нужна моя почка.
Владимир Иванович снял куртку, аккуратно повесил её и прошёл на кухню. Я последовала за ним. Он сел за стол, положив на столешницу большие, натруженные руки — в шрамах и мозолях.
— И что ты ответила?
— Сказала, что у меня есть отец. И это не он.
Он коротко кивнул, но облегчения на лице не появилось.
— А дальше?
— Я сбросила звонок.
— И правильно, — тихо произнёс он. Потом добавил: — Но есть одно обстоятельство, о котором ты не знаешь.
Я замерла. Он долго смотрел в сторону, словно собираясь с мыслями.
— Твой биологический отец ушёл не просто так. И пропал не без причины. Я знаю всю правду. Перед смертью мама всё мне рассказала.
Три года назад мама сгорела от рака — стремительно, всего за полгода. Болезнь не оставила ей шанса. Мы с Владимиром тогда почти не отходили от её постели.
