…Мы с Владимиром тогда почти не отходили от её постели. Она ушла бесшумно, сжимая наши ладони, словно боялась отпустить.
— О какой правде ты говоришь? — едва слышно спросила я.
Владимир Иванович тяжело выдохнул и медленно потер лицо, будто стирал с него годы молчания.
— Он вас не бросал, — произнёс он наконец. — Его посадили.
В кухне повисла звенящая тишина. Где‑то у соседей за стеной зашумела вода, и этот бытовой звук показался неуместно громким.
— Посадили?.. — я даже не сразу поняла смысл сказанного.
— Суд дал ему восемь лет. Потасовка, пьяная драка. Он вступился за какого‑то парня, влез в чужие разборки. Там оказался нож… один человек погиб. Твоего отца признали соучастником. Он отсидел полный срок. Освободился, когда тебе исполнилось пятнадцать.
Я не могла пошевелиться. Мысли путались. Вспомнились мамины уклончивые ответы про «длительную командировку», её усталый взгляд, когда я снова и снова спрашивала, почему папа не приезжает.
— Почему она скрывала это от меня?
— Потому что в школе тебе бы каждый напоминал, чья ты дочь, — тихо ответил он. — Он сам просил её: «Пусть лучше считает меня подлецом, который сбежал. Пусть ненавидит, но живёт спокойно». Развод оформил заочно, чтобы она могла устроить личную жизнь. А когда вышел… пришёл к нам. Ты тогда только перешла в десятый класс. Помнишь, когда я появился?
Я помнила. Мама познакомилась с Владимиром Ивановичем на работе. Вдовец, без детей, спокойный, внимательный. Он вошёл в нашу квартиру так естественно, будто всегда там жил. Никакой борьбы за место, никаких сцен — просто тихо заполнил пустоту.
— Он поговорил с мамой, — продолжил папа. — Увидел тебя издалека: ты возвращалась из школы, смеялась с подругами. И сказал: «Она счастлива. У неё есть отец. Я не стану вмешиваться». После этого уехал — в Киев. Там обосновался, работал. Кажется, снова женился, вроде бы дети появились… Но о тебе не забывал. Иногда звонил твоей маме тайком, узнавал, как ты. Она отправляла ему фотографии — выпускной, университет, твоя свадьба…
Свадьба. Мне было двадцать пять. Брак продлился четыре года и закончился без громких скандалов. Владимир Иванович тогда стоял рядом со мной в ЗАГСе — как отец.
— Почему ты молчал? — голос предательски дрогнул.
— Я дал слово, — ответил он. — Мама просила, чтобы ты считала меня единственным папой. И, если честно… я сам этого хотел. Наверное, это эгоизм. Прости.
Он поднял глаза, полные слёз. Я никогда прежде не видела его плачущим.
— И что теперь? — спросила я, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
— Теперь он тяжело болен. И зовёт тебя. Не только из‑за почки. Ему нужно увидеть тебя перед концом. Я услышал это в его голосе.
— Ты разговаривал с ним?
— Да. Он перезвонил через полчаса после того, как ты бросила трубку. Попросил убедить тебя приехать. Хотя бы просто прийти.
Я закрыла глаза. Мир рассыпался на куски. Человек, которого я считала предателем, оказался жертвой обстоятельств. А тот, кого я всю жизнь называла папой, нёс эту тайну молча.
— Пап… а если речь действительно о пересадке?
— Я не хочу, чтобы ты потом расплачивалась здоровьем, — резко перебил он. — Если что‑то пойдёт не так, если ты сама пострадаешь… я этого не переживу. Но решение — только твоё, Оксана. Я приму любое. Даже если ты просто поедешь поговорить. Поэтому я и собрал чемодан. Скажешь — едем.
Я посмотрела на его поседевшие виски, на знакомые морщинки у глаз, на тот самый чемодан, с которым он когда‑то переступил порог нашей квартиры.
— Ты поедешь со мной?
— Разве может быть иначе? Куда ты — туда и я.
Самолёт приземлился в Киеве поздно вечером. Воздух был тяжёлым, влажным, пахло весной и мокрым асфальтом. Мы молча сели в такси и направились в больницу. Папа смотрел в тёмное окно, я стискивала сумку так, что побелели пальцы — сердце билось где‑то под самым горлом.
Здание оказалось старым, из красного кирпича, с облупившейся краской на стенах. В отделении нефрологии стоял резкий запах лекарств и безнадёжности. Худенькая медсестра с усталым лицом провела нас по длинному коридору.
— Третья слева, — сказала она вполголоса. — Только потише, у него давление скачет.
