Я замерла у палаты. Отец мягко коснулся моего плеча.
— Зайди. Я побуду тут, — тихо сказал он.
Я набрала в грудь воздуха и переступила порог.
В комнате стояли две кровати. У окна, на дальней, лежал мужчина. Тот самый человек со старой фотографии, которую мама когда‑то хранила между страницами альбома. На снимке — высокий, крепкий, с густыми тёмными волосами и уверенной улыбкой. Сейчас же передо мной был совсем другой: иссохший, с болезненно жёлтой, почти прозрачной кожей, с ввалившимися щеками и потухшим взглядом. Из руки тянулся катетер, рядом мерно капала капельница.
Он спал, дыхание давалось ему тяжело, с хриплым присвистом.
Я осторожно придвинула стул и села рядом. Всматривалась в его черты, пытаясь уловить хоть что‑то родное — линию подбородка, разрез глаз, изгиб бровей. Но ничего не отзывалось. Передо мной был чужой человек.
Он едва заметно пошевелился, веки дрогнули. Сначала взгляд блуждал по потолку, потом остановился на мне. Глаза были мутными, будто затянутыми дымкой, но постепенно прояснились.
— Оксана? — еле слышно произнёс он.
— Да. Это я.
Он попытался приподняться, но сил не хватило. Я помогла ему, поправила подушки.
— Ты всё‑таки приехала… — в его голосе прозвучало что‑то почти детское, наивное. — Честно, не думал, что согласишься.
— Владимир настоял, — ответила я.
— Он здесь?
— В коридоре ждёт.
Тарас едва заметно кивнул.
— Хороший он… гораздо лучше меня. Передай ему спасибо.
Повисла неловкая пауза. Сорок лет отсутствия нельзя перекрыть несколькими фразами.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила я.
Он усмехнулся краешком губ.
— Честно? Плохо. Почки отказали окончательно. Диализ трижды в неделю, но толку всё меньше. Врачи прямо говорят: либо пересадка, либо… — он бессильно повёл рукой. — Думаю, ты понимаешь.
— А родные? Жена, дети? Разве среди них нельзя найти донора?
Он отвернулся к окну, где уже сгущались сумерки.
— Жены нет уже пять лет. Онкология. Сын погиб — авария, два года назад. Дочь живёт в Германии. У неё своя семья, свои заботы. Мы давно не общаемся. Она так и не смогла простить, что я сидел. Считает, что я запятнал фамилию. — Он горько усмехнулся. — Вот и остался я никому не нужный. Старый, больной.
В груди защемило. Не как к отцу — этого чувства во мне не было, — а просто к человеку, оказавшемуся в полном одиночестве.
— Почему ты раньше не пытался связаться со мной? — спросила я. — Не хотел хотя бы поговорить?
— Страшно было, — ответил он без паузы. — Думал, ненавидишь. Что пошлёшь куда подальше. А когда понял, что времени почти не осталось, страх стал мелочью. Когда смерть стоит рядом, исчезают глупые опасения. Остаётся только желание хоть что‑то исправить… пусть даже в самом конце.
Он прикрыл глаза, переводя дыхание.
— Я не имею права просить у тебя почку, — вдруг добавил он тихо. — Когда звонил, отчаяние затмило голову. Но потом я одумался. Ты молодая, у тебя впереди жизнь. Я и так наделал достаточно ошибок.
Я удивлённо посмотрела на него.
— Но ты ведь сам заговорил о пересадке…
— Да. А потом понял, что это будет ещё одна моя эгоистичная попытка спастись за чужой счёт. Владимир, наверное, всё тебе объяснил. Я не хочу тащить тебя за собой. Просто… побудь немного рядом. Если сможешь. Расскажи о себе. Как живёшь, чем увлекаешься. Мне хватит и этого.
Что‑то внутри меня дрогнуло. Камень, который я носила в груди с детства, словно чуть‑чуть сдвинулся. Злость растворилась, осталась лишь тихая печаль — о несостоявшихся разговорах, о пустых годах, которые уже не вернуть.
Я начала рассказывать. О работе дизайнером, о проектах, которыми горжусь. О том, как люблю горные тропы и утренний туман над вершинами. О своём ленивом, упитанном коте, который спит по двадцать часов в сутки. Тарас слушал внимательно, не перебивая, и на его исхудавшем лице проступала едва заметная улыбка.
Спустя час он задремал.
Я вышла в коридор. Владимир сидел на скамейке, опустив голову.
— Ну что? — спросил он, поднимаясь.
— Не знаю… Он сказал, что не будет просить меня о донорстве. Говорит, не имеет права.
Владимир кивнул так, будто ожидал именно такого ответа.
— Поедем в гостиницу. Утром решим, как быть дальше.
Ночь выдалась тяжёлой. Я почти не сомкнула глаз — крутилась, смотрела в потолок, снова и снова вспоминала его лицо и тихий, надломленный голос. Он оставался для меня чужим, и всё же отрицать очевидное было невозможно: он — часть меня. Где‑то на уровне крови, на уровне генов. Я несла в себе половину его хромосом.
