И тогда я произнесла спокойно, почти буднично:
— Тогда собирайся.
Он моргнул.
— Что?
— Собирайся. Раз у папы «спокойно» — иди к папе. Я тебя не удерживаю.
— Мам…
— Я сказала — собирайся. Зубную щётку возьми, пижаму. Рюкзак у тебя и так почти готов.
Он застыл посреди комнаты. Ни движения. Я перевела взгляд на Марию.
— Маш, прости. Забирай соль и иди домой.
— Оксан, ты чего?
— Ничего особенного. Я просто сказала сыну: если там лучше — пусть идёт. Я не держу силой.
— Оксан…
— Маш, пожалуйста.
Мария неловко взяла банку, шагнула к двери. Уже на пороге обернулась:
— Ты его не выгоняй. Ладно?
— Я не выгоняю. Я предлагаю выбор.
Дверь закрылась. В квартире стало глухо.
Данило стоял над рассыпанной кучей своих вещей: тетради, пенал, смятая пачка сигарет.
— Мам, — сказал он тихо, — я не пойду.
— Почему?
— Не хочу.
— А как же «у папы спокойно»?
— Я так… сказал.
— Нет. Ты не просто так сказал.
Он присел, начал молча складывать тетради обратно в рюкзак. Я наблюдала сверху. Сигареты так и лежали у его ноги.
— Подними. И выбрось.
Он послушно поднял пачку, дошёл до мусорного ведра, бросил. Вернулся.
— Мам…
— Иди уроки делай.
В комнату он ушёл без хлопка дверью. Тихо. Я осталась на табурете и вдруг отчётливо поняла: это была первая открытая дверь. Я вслух произнесла «собирайся», и он услышал. Он не ушёл — но теперь знает, что я могу отпустить. И я тоже это знаю.
Я поднялась, взяла телефон. Мария уже ушла, Данило в комнате. В контактах нашла: «Олег, бывш.». Нажала вызов.
— Да, — лениво отозвался он.
— Олег, это Оксана.
— Что случилось? Данило сегодня ко мне должен.
— Он дома. И в следующую субботу тоже останется дома.
Пауза.
— Ты с ума сошла? Ты не имеешь права.
— Имею. Я его мать. Пока ты продолжаешь настраивать его против меня — встреч не будет.
— Он сам всё видит.
— Он повторяет то, что слышит от тебя. В следующую субботу он никуда не поедет. Точка.
Я нажала «отбой». Руки дрожали так, что телефон едва не выскользнул. Я стиснула его — корпус жалобно скрипнул.
Дверь в комнату Данилы была закрыта. В коридоре стояла тишина. Он наверняка слышал разговор. Значит, услышал и это.
Январь. Каникулы закончились, началась третья четверть. За первую неделю — три «тройки» по математике. По моему предмету.
Я видела оценки в электронном журнале и молчала. Сдерживалась. Дала себе слово: никаких криков, никаких сцен. Только факты.
В пятницу я без спроса достала из его рюкзака тетрадь и раскрыла её на кухонном столе.
Последняя контрольная — «тройка». Примеры на сокращение дробей. Ошибка уровня пятого класса. Дальше — ещё одна работа. Опять «тройка». Уравнение брошено на середине, словно ему стало лень дописывать.
Две слабые работы за неделю. У сына учителя математики.
Я положила тетрадь на стол и подошла к окну. За стеклом — серый январский день и минус двадцать. Руки тряслись. Не от злости. От усталости, наверное.
Данило зашёл на кухню. В той самой отцовской толстовке.
— Ма, есть что поесть?
— Данило, подойди.
Он приблизился. Я развернула к нему тетрадь.
— Это что?
— Тройки.
— Сокращение дробей. Пятый класс. Ты уже в седьмом.
— Ну и?
— Ты не учил?
— Учил.
— Тогда почему так?
— Ошибся.
— Дважды.
— И что?
— А то, что я веду математику в этой школе. Все знают, чей ты сын. И мне каждый день задают вопросы. Мне надоело оправдываться.
— Так не оправдывайся.
Я смотрела на него — на этого мальчишку в чужой толстовке — и внутри что‑то рвануло.
— Ты вообще понимаешь, сколько я для тебя сделала? — голос предательски дрогнул. — Восемь лет одна. Две работы. Твои кроссовки, телефон, репетиторы. А ты? Ходишь в папиной кофте и гордишься, что он вдруг объявился!
— Не ори!
— Буду! — я шагнула к нему. — Думаешь, ты ему нужен? Ему нужно одно — возможность уколоть меня через тебя. Насытится — и снова исчезнет. Как восемь лет назад.
Данило побледнел.
— Не смей так про папу!
— А как про него говорить? Что он идеальный?
— Замолчи! — голос сорвался. — Ты сама виновата! Ты его выгнала! Ты всех доводишь!
— Я довожу?
— Да! Ты! — он тяжело дышал. — Лучше бы тебя не было! Я бы жил у папы! Не хочу тебя видеть!
Слова повисли в воздухе. Он сам испугался — я видела это.
Но назад дороги уже не было.
Я достала с антресоли спортивную сумку, поставила на диван в прихожей. Он шёл следом. В его комнате открыла шкаф, молча сложила джинсы, две футболки, свитер, бельё, носки. Из ванной принесла зубную щётку.
— Мам…
— В тумбочке пятьсот гривен. На такси. Или пешком — десять минут. Как решишь.
— Мам, не надо…
— Надо.
Я распахнула входную дверь.
— Иди.
Он вышел на лестничную площадку, с сумкой, в этой толстовке. Обернулся. Я видела, как в глазах блеснула влага. Ещё шаг — и я бы всё отменила. Но тогда пришлось бы отменять все тринадцать лет, и завтра он сказал бы то же самое. И послезавтра.
— Иди, Данило.
Я закрыла дверь. Замок щёлкнул.
За дверью — тишина. Ни дыхания, ни шагов. Я подождала. Потом услышала, как он медленно спускается вниз.
Я опустилась на пол у двери, подтянула колени к груди. Щёка была сухой. Ни одной слезы. И это удивило. Будто я переложила тяжесть с одних плеч на другие, и нести стало легче.
Через несколько минут я поднялась, пошла на кухню, распахнула форточку — впустила в квартиру мороз. Постояла у ледяного воздуха, затем закрыла.
Села за стол и начала проверять тетради своего седьмого «Б». Все тридцать две. Аккуратно, красной ручкой, спокойно. Даниле я каждый вечер разбирала задачи особенно тщательно — потому что он мой. Остальным — реже, потому что они чужие.
А сегодня своих у меня не было. И я проверяла работы этих детей подряд, одну за другой, как будто они были мои. И в этом была тихая, ровная пустота.
