Он всё ещё смотрел на меня тем самым взглядом — холодным, взрослым, чужим. Я вдруг отчётливо вспомнила, как точно так же Олег щурился, когда я задавала неудобные вопросы про его «рабочие поездки», а из кармана его куртки тянуло посторонними духами.
— Что? — резко бросил Данило.
— Ничего. Иди занимайся, — устало сказала я.
— Я уже всё сделал.
— Значит, сделай ещё раз.
Он развернулся и вышел, с силой притворив дверь. В квартире дрогнул воздух. Я опустилась на стул у стола, некоторое время просто сидела, глядя в одну точку, потом потянулась к телефону. В списке контактов он по‑прежнему значился как «Олег, бывш.». Я давно не набирала этот номер.
Палец замер на секунду — и я нажала вызов.
— Слушаю, — ответил он почти сразу.
— Олег, это я.
— Вижу. Что случилось?
Голос у него был мягкий, тёплый, с той самой бархатной интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда он чувствовал своё преимущество. Он наслаждался такими моментами.
— Верни мне моего сына.
На другом конце повисла пауза, а затем короткий смешок.
— Оксана, он твой. Я его не похищал. Он сам приходит.
— Он возвращается от тебя другим. Сегодня он сказал мне «не успел» про задачу, которую мы вместе решали ещё в пятом классе.
— Значит, я немного разгружаю его. Математика — не центр вселенной.
— Он скатился по всем предметам.
— Ему тринадцать, Оксана. Переходный возраст. Ты же педагог, должна понимать.
— Восемь лет никакого переходного возраста не было. Ты появился в городе три месяца назад — и вдруг началось.
Он снова усмехнулся — лениво, будто ему было скучно.
— Ты ревнуешь. Честно, это даже трогательно.
— Я не ревную, — тихо сказала я. — Мне страшно.
— Чего именно?
— Что ты его надломишь. А потом исчезнешь. Как тогда.
Молчание затянулось.
— Знаешь, — наконец произнёс он, — ты его слишком зажала. Он с тобой задыхался. Со мной он живёт.
— Живёт? Он носит твою толстовку как форму. У него двойки.
— Это называется «у ребёнка есть отец».
— Нет. Это называется «ты пытаешься заменить ему меня».
Я услышала, как он выдохнул в трубку.
— Разбирайся сама. У тебя же был идеальный план — стать безупречной матерью. Не получилось. Бывает.
И он отключился.
Я не сразу поняла, что Данило стоит в дверном проёме кухни. Наверное, он вышел из комнаты ещё во время разговора. Рукава его серой толстовки почти полностью закрывали ладони. Он смотрел на меня настороженно, словно на постороннего человека.
— Ты звонила папе?
— Да.
— Зачем?
— Потому что я твоя мать. И имею право.
— Он не хочет с тобой разговаривать.
— А с тобой он обо мне говорил? Что именно?
Данило пожал плечами.
— Сказал, что ты на него давила. Поэтому он и ушёл.
Я смотрела на сына и видела перед собой не только его. Восемь лет назад этот мальчик босиком бегал по кухне и просил тёплого молока перед сном. А сейчас в его голосе звучали чужие взрослые формулировки, интонации, прищур — всё то, что не должно было поселиться в тринадцатилетнем подростке.
— Иди заниматься, — сказала я глухо.
Он ушёл, не оглядываясь.
Я осталась одна. На холодильнике магнит‑огурец удерживал старую фотографию: я, округлая после родов, тридцатилетняя, и крошечный Данило в пелёнке. Я поправила угол снимка. Фото было на месте. А того малыша, который на нём улыбался, словно уже не существовало.
Суббота, декабрь. Данило у отца. Я дома, проверяю тетради своего седьмого класса — тридцать два разных почерка, тридцать две судьбы.
Звонок в дверь.
Мария, соседка с третьего этажа. Шестьдесят два года, живёт одна — мужа не стало пять лет назад. Иногда заходит ко мне на чай. В её прихожей лежат мои запасные ключи — я оставила их, когда Данило был маленьким, на случай если он вернётся из школы раньше меня. Ни разу не понадобились, но так и лежат.
— Оксан, одолжишь соли? Борщ поставила, а банка пустая.
— Конечно.
Мы прошли на кухню.
— Данило у Олега? — спросила она.
— Да.
— Ну как, привыкли они друг к другу?
Я молча протянула ей солонку. Мария не спешила уходить.
— Я тебе вот что скажу. Вчера видела его у подъезда. Он курил.
— Что?
— Курил. Как меня заметил — сигарету за спину спрятал. И не в первый раз.
Я опустилась на табурет.
— Ты уверена?
— Я тридцать лет с курильщиком прожила. Запах чувствую за километр.
В этот момент в замке повернулся ключ. Мы обе обернулись.
Данило. Вернулся раньше обычного. Капюшон натянут на голову, хотя в квартире тепло.
— Привет. Я пораньше.
— Привет. Мария зашла.
— Угу.
Он прошёл мимо и направился к себе. Я поднялась.
— Данило.
— Что?
— Ты куришь?
Он замер спиной ко мне.
— Нет.
— Мария видела тебя с сигаретой.
Он резко повернулся. Взгляд — снова из‑под бровей, но теперь с раздражением.
— Ей заняться нечем?
— Ты грубишь соседке?
Мария стояла в коридоре, спокойно поправляя халат.
— Данилочка, я тебя с пелёнок знаю. Ты правда не куришь?
— Не курю.
— А у подъезда что делал?
— Просто стоял.
— С сигаретой?
— Она не моя была.
Я подошла ближе.
— В нашем доме никто не курит. Если ты начал — будем говорить.
— Я не начинал.
— Тогда покажи рюкзак.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты мне не доверяешь.
Мария переступила с ноги на ногу.
— Я, пожалуй, пойду…
— Подожди.
Она не ушла — только отступила к двери.
Данило резко швырнул рюкзак на пол, расстегнул молнию и вытряхнул всё содержимое.
Тетради, пенал, бутылка воды, пачка чипсов. И белая пачка сигарет — наполовину пустая.
Мы втроём смотрели на неё.
— Ну? — бросил он. — Довольна?
Голос дрогнул.
— Данило, — сказала я ровно, — это тебе папа дал?
— Нет.
— Кто тогда?
— Сам купил.
— Тебе тринадцать. Тебе не продадут.
— Попросил взрослого.
— Кого именно?
— Кого нашёл!
Он закричал — впервые на меня. Я стояла и будто наблюдала всё со стороны.
— С тобой невозможно жить! У папы спокойно. Он не орёт, не роется в вещах. А ты меня ненавидишь! Сначала он плохой, теперь я плохой. У тебя всегда кто‑то виноват!
Мария негромко хмыкнула за моей спиной — не нарочно, просто вырвалось.
А я вдруг ясно поняла: это не его слова. Эти формулировки — «ненавидишь», «всегда кто‑то виноват», «у папы спокойно» — слишком взрослые, слишком аккуратно уложенные. Будто заранее подготовленный текст. И я смотрела на сына и понимала, что сейчас говорит не только он.
