Когда Тарас объявил, что уходит, я была уверена: самое тяжёлое — это остаться одной в опустевших стенах. Но вскоре поняла, что есть нечто страшнее тишины квартиры — необходимость разговора с его матерью.
Ещё три недели назад моя жизнь выглядела иначе. Я просыпалась рядом с любимым человеком, ставила на плиту турку с кофе, аккуратно развешивала его выглаженные рубашки и свято верила, что наш брак — это навсегда. Ради Тараса я когда‑то собрала чемоданы, простилась с родным городом и перебралась сюда. Я мирилась с его постоянными «пропажами»: то он пропадал в гараже, то задерживался у приятелей, то исчезал на бесконечных перекурах. Убеждала себя, что это возрастное, что со временем он образумится. Мне казалось, что рождение Богдана всё расставит по местам. Но сын появился на свет, а муж так и не изменился.
Теперь я сидела на кухне, где было зябко и неуютно, закутавшись в поношенный байковый халат, и наблюдала, как за стеклом тянется мелкий ноябрьский дождь. Квартира, ещё недавно наполненная голосами и движением, будто вымерла. Богдан был в школе, и без его шагов и смеха дом казался совсем чужим. Лишь временами глухо урчал холодильник да из крана срывались редкие капли.
Тарас ушёл в четверг. Спокойно сложил вещи в спортивную сумку, аккуратно положил ключи на тумбочку в коридоре и тихо произнёс: «Прости, так больше продолжаться не может». Ни скандала, ни хлопнувшей двери — просто развернулся и вышел. От этой будничности разрыв ощущался ещё больнее. Он забрал ноутбук, документы и несколько рубашек. Остальное осталось — как напоминание о прежней жизни. На полке всё ещё стояла наша фотография с отдыха в Крыму. Через день я не выдержала, сняла её и убрала подальше в шкаф — смотреть было невыносимо.
Первые дни я словно выпала из реальности. Могла часами лежать, глядя в потолок. Аппетит исчез, выходить из дома не хотелось. Богдана я провожала и встречала почти машинально, отвечая односложно. Он чувствовал перемены и стал необычно тихим, не расспрашивал лишнего. Иногда просто подходил, прижимался и молча клал голову мне на колени. В такие моменты становилось чуть легче, но внутри всё равно ныло так, что перехватывало дыхание.
Мама звонила ежедневно, и каждый её звонок превращался для меня в испытание.
— Ну что, довольна? — звучал в трубке её жёсткий голос. — Я ведь предупреждала, что он ненадёжный. Говорила? Говорила. А ты твердила своё «люблю». Вот и получила.
Я предпочитала молчать, а она принимала это за подтверждение своей правоты.
— Ты осознаёшь, что осталась одна с ребёнком? — продолжала она. — Кому ты теперь нужна? В твоём возрасте всё сложнее начинать сначала. Надо было терпеть. Все терпят — и ты бы смогла.
От её слов становилось только тяжелее. Мама всегда считала, что помогает, когда режет правдой без прикрас. Но сейчас мне требовалось совсем иное — не поучения, а простое человеческое тепло, объятие и тихое: «Ты справишься». Однако мама была не из тех, кто умеет жалеть, и впереди меня ждал разговор, которого я боялась ещё сильнее.
