С тех пор как Тарас ушёл, я почти физически ощущала, как в воздухе повисает неизбежное: вот-вот раздастся холодное «Я же говорила». Я заранее съёживалась от этих слов, хотя их ещё никто не произнёс. Но однажды вечером вместо телефонного звонка прозвенел дверной. Я посмотрела в глазок — и внутри всё оборвалось. На площадке стояла Галина Викторовна. В одной руке — тяжёлая сумка, в другой — пакет.
Я открыла, приготовившись к самому худшему. Она переступила порог, аккуратно поставила вещи, стянула перчатки. Я ждала сухих фраз, упрёков, ледяной вежливости. Но вместо этого она вдруг притянула меня к себе. Объятие вышло неловким, почти угловатым, однако крепким. Я уткнулась лицом в её пальто и почувствовала запах шерсти и едва уловимой сладости — словно ваниль.
— Доченька… — произнесла она глухо, и я вздрогнула. — Держись. Я рядом.
От неожиданности я словно онемела. За десять лет — ни разу ничего подобного. Всегда официальное «Оксана», иногда подчёркнутое «вы». А тут — «доченька». Глаза защипало.
Она отступила на шаг, и я заметила, как дрожит её рот. Та самая строгая женщина, которую я привыкла считать неприступной, стояла передо мной с влажными ресницами и пыталась улыбнуться.
— Проходите… — едва слышно сказала я.
Она прошла на кухню так, будто бывала здесь каждый день, включила чайник. Из пакета вынула пирог, аккуратно завёрнутый в полотенце. Яблочный. Мой любимый. Я растерялась: откуда ей знать? Может, Тарас когда-то упомянул. А может, она замечала больше, чем показывала.
— Садись, — мягко, но твёрдо сказала она. — Ешь. И слёзы убери. Будем думать, как жить дальше.
Я послушно опустилась на стул. Она сама разрезала пирог, разлила чай — в мою старую кружку с тонкой трещиной у ручки. Мы ели молча, и эта тишина уже не давила, не морозила — она объединяла.
— Ты осталась одна, — наконец произнесла Галина Викторовна. — Я знаю, твоя мать тебя не поддержала. Тарас сказал ей о своём решении, и она потом звонила мне. Говорила, что виновата ты.
Я подняла голову.
— Она… вам звонила?
— Да. Я выслушала и подумала: как же можно так? И поняла, что кроме меня, по сути, у тебя никого нет. Не жалостью движима, — она покачала головой. — Когда-то я сидела точно так же. С маленьким Тарасом на руках, без копейки в кармане. И ни одна душа не пришла помочь. Тогда я пообещала себе: если увижу, что кому-то так же тяжело, — не останусь в стороне. Вот и всё.
Она замолчала, медленно размешивая сахар. И вдруг я увидела не строгую свекровь, а просто уставшую женщину с глубокими тенями под глазами.
— Спасибо вам, — сказала я тихо. — Я была уверена, что вы меня терпеть не можете.
— Чепуха, — отмахнулась она. — Я просто не умею быть ласковой. Меня этому не учили. Но я видела, как ты стараешься. И на Тараса сердилась. Надо было раньше вмешаться, да всё надеялась — образумится. Не образумился.
Я придвинулась ближе и осторожно взяла её за руку. Тёплая, сухая ладонь с выступающими венами не отстранилась — наоборот, её пальцы слегка сжали мои.
— Переезжай ко мне, — сказала она спокойно. — Места хватит и тебе, и Богдану. Придёшь в себя, работу подыщешь, а дальше разберёмся. Справимся.
Я кивнула. Спорить не хотелось — да и сил на это не осталось. Впервые за долгое время я почувствовала, что меня кто-то поддерживает по-настоящему, и от этого внутри стало чуть светлее.
