Свекровь же вызывала во мне совсем другие чувства. О её звонке я думала с настоящей тревогой. Галина Викторовна — высокая, подтянутая, с безупречно прямой спиной и взглядом, от которого становилось не по себе. За все десять лет нашего брака я ни разу не ощутила от неё искреннего участия. Она всегда держалась безукоризненно вежливо, корректно, но отстранённо, словно между нами стояла невидимая стеклянная стена.
Я заранее представляла этот разговор: как она набирает мой номер и ровным, холодным голосом сообщает, что я не сумела сохранить семью, что оказалась никудышной женой и матерью, что именно из‑за меня её сын остался без дома. В воображении её интонации звучали так отчётливо, что временами мне казалось — телефон вот-вот завибрирует в руке.
Но аппарат молчал. Прошла одна неделя, затем вторая — и ни звука. Эта пауза давила сильнее любого упрёка.
Я невольно возвращалась мыслями к нашему первому знакомству. Десять лет назад Тарас привёл меня к родителям. Мне было двадцать четыре, и я готовилась к встрече так, будто собиралась сдавать решающий экзамен: купила новое платье, испекла фирменный пирог по маминому рецепту. Галина Викторовна встретила нас в прихожей — стройная, в тёмно-синем платье с брошью у воротника, причёска идеальная, ни один волосок не выбивался. Она не улыбнулась, лишь протянула руку и произнесла сухое «Здравствуйте». Её ладонь оказалась прохладной и твёрдой, а мои пальцы мгновенно вспотели от волнения.
За столом она сидела прямо, почти не ела, лишь аккуратно перекладывала вилку. Спрашивала, где я работаю, кем трудятся мои родители. Я отвечала, стараясь говорить уверенно, но внутри всё сжималось от ощущения, что меня оценивают по каким-то строгим критериям. Когда Тарас вышел на балкон, она задержала меня в коридоре.
— Оксана, — произнесла она, глядя чуть выше моих глаз, — вы, безусловно, приятная девушка. Но Тарас у меня один. Мне важно, чтобы у него всё было благополучно. Вы ещё очень молоды. Не уверена, что осознаёте, какая ответственность впереди.
Я растерянно кивала, не понимая, что ответить. Щёки горели от смущения и обиды. Чуть позже я услышала, как она сказала сыну: «Она милая, но слишком восторженная». Именно это слово — «восторженная» — почему-то больно кольнуло. С того момента я почти не сомневалась, что завоевать её расположение мне не удастся.
На свадьбу она вручила нам дорогой фарфоровый сервиз с цветочным узором. Я поблагодарила, но ощущение формальности не покидало. Когда родился Богдан, Галина Викторовна приехала к роддому с букетом, постояла под окнами, взглянула на свёрток в моих руках и уехала. В палату не поднялась, внука на руки не попросила. Передала через Тараса конверт с деньгами и короткую записку: «На первое время». Тогда я долго плакала, уткнувшись в подушку. Тарас убеждал меня, что его мама выражает чувства поступками, а не словами, но мне казалось — за этой сдержанностью скрывается неприязнь ко мне.
Годы шли, но между нами ничего не менялось. На дни рождения Богдана она приходила ненадолго, тихо сидела в стороне, пила чай и почти не вступала в разговоры. Я перед каждым её визитом натирала полы до блеска, пекла пироги, выглаживала скатерти, стараясь предусмотреть любую мелочь. И всё равно под её взглядом чувствовала себя ученицей у доски, которой вот-вот поставят оценку.
И теперь, после ухода Тараса, я почти не сомневалась, что услышу от неё сухое: «Я предупреждала». Я ждала этих слов и одновременно страшилась их, понимая, что выдержать такое будет непросто.
