Спустя семь дней мы уже заносили коробки в её квартиру. Жильё оказалось светлым и просторным: высокие потолки, широкие окна, потемневший от времени паркет, который тихо поскрипывал под шагами. В гостиной у окна стояло старое пианино «Красный Октябрь» — Галина Викторовна когда‑то брала уроки, но со временем оставила музыку. Подоконники утопали в фиалках — она заботилась о них, как о живых существах. Мне отвели отдельную спальню, а сама она перебралась спать в зал, устроившись на раскладном диване.
По утрам меня будил аромат свежей выпечки. В своём неизменном фартуке в клетку Галина Викторовна колдовала у плиты, ловко переворачивая румяные оладьи. Богдан сидел за столом, болтая ногами, и уплетал их с таким аппетитом, будто не ел неделю. Она подкладывала ему ещё и приговаривала: «Кушай, силач, а то на уроках замучают». И я вдруг поймала себя на том, что завтракаю с удовольствием — впервые за долгое время еда перестала быть просто необходимостью.
По вечерам мы долго не расходились с кухни. Она вспоминала молодость: работу на заводе, несбывшуюся мечту поступить в медучилище — подвело зрение. Рассказывала о том, как встретила отца Тараса — обаятельного, лёгкого на подъём, — и как быстро его пыл угас, оставив её одну с маленьким сыном на руках. Я делилась своими тревогами: страхом не удержаться на новой работе, не потянуть жильё, снова остаться без опоры.
— Ты справишься, — тихо говорила она, медленно помешивая суп и не поднимая глаз. — В тридцать пять мне казалось, что жизнь закончилась. В сорок я снова села за парту — выучилась на бухгалтера. В пятьдесят смогла купить эту квартиру. Ты куда крепче, чем сама о себе думаешь.
Богдан быстро привязался к бабушке. Утром она провожала его в школу через парк, и по дороге они считали голубей, соревнуясь, кто заметит больше. А по вечерам раскладывали шахматы: выяснилось, что Галина Викторовна — страстная любительница этой игры и знает десятки дебютов. Я слышала их смех из кухни и чувствовала, как внутри становится спокойнее.
Постепенно и я пришла в себя. Нашла удалённую подработку — вела бухгалтерию для небольшого магазина. Доход был скромным, но регулярным. Галина Викторовна не раз предлагала добавить из своей пенсии, однако я отказалась: нам хватало. В доме воцарились тишина и согласие, а пустота, которая раньше звенела внутри, медленно наполнялась теплом.
Через полгода я решила вернуться в свою квартиру. Она не уговаривала остаться, лишь сказала: «Если станет трудно — звони сразу. Я приеду без разговоров». На прощание я крепко обняла её, а она неловко похлопала меня по спине, как умела.
Теперь мы встречаемся каждую неделю. Она приходит к нам с пирогом, а я пеку такой же — по её рецепту, записанному на маленьком листке. Мы сидим за чаем и разговариваем. Недавно она, глядя на Богдана, улыбнулась: «Смотри, как вырос. Весь в тебя, и слава богу. От Тараса у него ни капли крови, а характер — твой: упрямый и добрый». Я рассмеялась.
А сегодня утром, разбирая старые коробки, я наткнулась на тот самый сервиз. Достала сахарницу, покрутила в ладонях — и не ощутила прежней горечи. Лишь мягкое, благодарное тепло. Потому что теперь я понимаю: за этим фарфором стояла женщина, которая просто не умела произносить «я тебя люблю». Со временем она научилась. И я — научилась это слышать.
