— Оксана? Господи, наконец-то дозвонилась… Это Лариса, с пятого этажа, соседка. У нас несчастье.
Я машинально закрутила кран. Голос узнала сразу — раньше, когда ещё приезжала к матери, мы иногда сталкивались в лифте. Тарелка выскользнула из мокрых пальцев, звякнула и снова плюхнулась в раковину, в мыльную пену.
— Что произошло?
— Валентина упала. Прямо возле лифта, на площадке. Я её нашла, когда собаку выводила. Лежала, наверное, час, а может, и больше. В больнице сказали — перелом шейки бедра. Без операции не поднимется.
В трубке стоял гул. То ли у неё работал холодильник, то ли это у меня в ушах шумело.
— Понятно.
— Оксан, ну съезди к ней, а? Я ведь посторонняя, мне бы со своей старушкой справиться. А мать всё-таки…
За окном уже темнело. Сентябрьский вечер. Липы шуршали так отчётливо, что их шелест перекрывал голос в телефоне.
— Лариса, позвоните Юлии. Она младшая. Теперь её очередь выручать.
— Звонила. Сегодня уже трижды. Говорит, у Ивана под сорок температура, никак не вырваться. Оксан, ну от тебя же всего четыре часа дороги. С утра села в машину и…
— Я не поеду.
Повисла пауза. Затем тяжёлый вдох с присвистом — я вспомнила, у Ларисы астма, мама когда-то рассказывала, лет двадцать назад.
— Ты что такое говоришь?
— То, что сказала. Юлия у нас всегда была любимицей и главной — пусть теперь и решает. Не может приехать — пусть оплачивает сиделку. Квартира у матери двухкомнатная, в центре Харькова, стоит прилично. Оформляйте доверенность, продавайте. Денег хватит и на операцию, и на восстановление, и на санаторий. Лет на пять спокойной жизни — если без излишеств.
— Оксана, ты в своём уме? Это же мать!
— В полном. Уже три года как в полном.
— Бессердечная ты.
— Возможно.
— Родная мать, ей восьмой десяток! Она одна на холодном полу лежала!
— Я всё услышала. До свидания.
Я отключилась первой.
Постояла, наблюдая, как с пальцев стекает пена и капает обратно на ту же тарелку. Воду включать не стала. Села за стол. Передо мной лежала разрезанная луковица — ровная половинка, аккуратный срез. Олег завтра уходит в рейс до Днепра, девять дней туда-обратно. Надо сварить трёхлитровую кастрюлю борща, разлить по контейнерам. В дороге он питается на заправках — сплошная дрянь, потом печень болит.
Я думала не о Валентине. Меня преследовал запах — будто из маминой кухни, из её квартиры. Память странная штука: лица стираются, слова забываются, а запахи живут. Семь лет я не переступала порог той квартиры, а аромат — словно вчера.
Мы не разговаривали три года. Я считала месяцы. В первый год по инерции ждала звонка — казалось, она одумается, наберёт, извинится. Во второй год перестала ждать и просто жила. Оказалось, жить без матери не страшно — просто тихо. Как будто в комнате постоянно гудел холодильник, а потом его выключили. Сначала непривычно, даже настораживает тишина. А потом она становится естественной.
На третий год я удалила её номер. Открыла контакты, нашла «Мама», нажала «стереть». Легче, чем бросить курить — а я курила семь лет и рассталась с этим в тридцать пять. Два касания — и всё. Ни слёз, ни символических прощаний. Удалила и пошла варить гречку.
И вот — Лариса. Последняя ниточка, последний человек, перед кем будто нужно было оправдаться за решение, принятое в мае двадцать второго. Я ничего ей не объяснила. Возможно, и не обязана.
Телефон снова завибрировал. Незнакомые цифры. Потом узнала — Юлия. Три года тишины, ни одного звонка. И вдруг — сразу. Удивительная у нас семья: вспоминаем друг о друге только тогда, когда что-то рушится.
Я перевернула телефон экраном вниз и снова взялась за лук.
Анна вошла на кухню босиком, в пижаме, с распущенными волосами до пояса — цвета мокрого песка, не мои, в бабушку по отцу.
— Мам, кто звонил?
— Соседка бабушки. Она упала.
Дочь замерла в проёме. Семнадцать лет, выше меня, и лицо уже не детское — черты вытянулись, стали серьёзными.
— Сильно?
— Перелом шейки бедра. Говорят, нужна операция.
— И что ты ответила?
— Что пусть тётя Юлия занимается.
Анна кивнула без удивления. Подошла, аккуратно вынула нож из моих рук и стала дорезать лук сама.
— Ты всё правильно сделала.
— Не знаю. Лариса назвала меня бессовестной.
— Лариса не знает всей истории.
— Ей семьдесят, Ань. В её возрасте многое понимают.
Дочь посмотрела на меня серо-зелёными глазами — точь-в-точь как у Олега.
— Мам, я помню. Копилку помню. Как папа лежал в реанимации — помню. Как ты плакала здесь, на кухне, — тоже. Мне было четырнадцать, но я всё видела.
Я отвернулась к окну.
— А тебе не страшно стать такой, как я?
— Как ты? Нет. Я боюсь стать такой, как она.
Это случилось в мае двадцать второго. Олег вернулся из рейса, вошёл в прихожую и опустился прямо на пол. Не разулся, не снял куртку — просто сел, прислонившись к вешалке, вытянул ноги в грязных берцах.
— Оксан… мне нехорошо.
Я бросилась за тонометром. Цифры помню до сих пор: 240 на 120. Я вызвала скорую, не советуясь. Олег упрямый — скорее бы умер дома, чем добровольно поехал в больницу. За двадцать лет брака я это усвоила.
Бригада приехала через двенадцать минут. Молодая врач посмотрела кардиограмму и коротко сказала: «Собирайтесь». Анна молча складывала вещи — носки, зубную щётку, зарядное. Четырнадцать лет, а действовала как взрослая.
В больнице — белые стены и резкий запах хлорки. Олега увезли в реанимацию, меня оставили ждать. На стене висел плакат «Берегите сердце» с улыбающимся спортсменом с гантелями. У моего мужа вместо гантелей — карданный вал.
Через три часа вышел молодой доктор в очках с запотевшими стёклами, сел напротив.
— Нужна операция. По государственной программе — очередь три месяца. Состояние тяжёлое, но стабильное, поэтому экстренной помощи не положено. Ждать опасно. Если платно — послезавтра утром можем сделать, есть окно. Стоимость — двести тысяч гривен. Плюс медикаменты и палата — ещё около тридцати.
Я кивнула. Когда внутри всё рушится, я умею только кивать.
— Сумма серьёзная, понимаю. Посоветуйтесь с родственниками. До завтрашнего вечера нужно решение. Если выберете квоту — оформим, но гарантий не дам.
— Понимаю.
— Простите за прямоту. У меня ещё пациенты.
Он ушёл, оставив меня наедине со словами «не дам гарантий».
Анна сидела рядом, держала папин рабочий бушлат с пятном от солярки. Не плакала — просто прижималась щекой к воротнику.
На карте у меня было семнадцать тысяч. В заначке — пятьдесят.
