Я никогда прежде не пыталась свести всё воедино.
А в тот майский вечер я уселась за кухонный стол, подтянула к себе калькулятор и начала считать — хладнокровно, по пунктам.
Автомобиль — 350 тысяч.
Выпускное платье вместе с праздником — около тридцати.
Свадебное торжество — примерно пятьсот.
Поддержка после рождения ребёнка — если условно, то тысяч двести: мамин отпуск «за свой счёт», продукты, бесконечные такси.
Первый платёж за квартиру — один миллион двести.
Поездка в Турцию — сто пятьдесят пять тысяч на двоих, средняя цена.
Плюс одежда, кружки, поездки, всякая бытовая мелочь — ещё около двухсот тысяч за пятнадцать лет.
Я нажала «итого».
Два миллиона шестьсот тридцать пять тысяч гривен — за тридцать пять лет жизни моей младшей сестры Юлии.
За мои сорок с лишним — пять тысяч в конверте к свадьбе, флакон духов на восемнадцатилетие, исчезнувшая половина бабушкиной дачи и тарелка пельменей после родов.
И самое болезненное было даже не в сумме. Честно — мне никогда не были нужны её деньги. Ни машина, ни взнос на жильё. Мне нужен был один-единственный раз за всю жизнь короткий ответ: «Оксанка, я рядом». Всего один раз.
Когда Иван лежал в реанимации, я звонила матери не за ста тридцатью тысячами. Я звонила за поддержкой. За этими словами. А услышала: «Вы сильные, справитесь».
Тогда до меня дошло: я для неё не дочь. Я — страховка. Та, которая выдержит и без помощи, поэтому на неё можно не тратиться. Настоящая дочь — Юлия. А я — запасной вариант на случай, если с Юлией что-то пойдёт не так. Как резервный генератор в подвале: включать только при аварии.
В июне двадцать второго, когда мама вернулась из Турции, я постепенно перестала ей звонить. Сначала ещё пыталась. В июле — в её день рождения. Она ответила: «Ой, мы с Юлей в магазине, позже наберу». Не набрала. В сентябре я снова позвонила — «не до разговоров, Мишка болеет, Юле помогаю». В октябре услышала: «Опять ты со своими обидами, у меня нет сил». Я тогда молча завершила вызов и больше её номер не набирала.
Три года — тишина. Ни одного звонка ни от неё, ни от меня. Ни в её день рождения, ни на шестьдесят пятилетний юбилей — Юлия устроила пышный банкет во Львове, а мне даже не сообщили дату. Ни на Новый год. Ни тогда, когда в выписке Ивана появилась строчка «пожизненный приём препаратов». Никто не звонил. И я тоже.
Мне казалось, я справилась. Сложила всё в воображаемый ящик, захлопнула и повернула ключ. Но это была иллюзия. Я не закрыла — я просто отложила.
И вот теперь, в сентябре двадцать пятого, стоя у разделочной доски с луковицей в руках и чувствуя ладонь Анны на своей спине, я поняла: ничего никуда не исчезло. Всё лежит на месте, ждёт повода. Лариса стала этим поводом.
Телефон завибрировал в третий раз. Юлия.
Я ответила.
— Оксан! Ты куда пропала? Я уже который раз набираю!
Голос у неё был бодрый, почти родственный — будто мы вчера сидели у неё на кухне во Львове, за которую заплатила мама, а не молчали три года.
— Слушаю.
— Оксан, мама в больнице. Перелом шейки бедра. Лариса тебе звонила?
— Да.
— И? Ты же поедешь? Я сейчас не могу вырваться — у Мишки третий день температура под сорок, ангина тяжёлая. Я его ни на минуту не оставлю. Ты же в Киеве, тебе до Харькова всего четыре часа, сядешь за руль — к обеду будешь там.
Я молчала.
— Оксан? Ты слышишь?
— Слышу.
— Ну так… это же мама.
— Юль. Ты отдыхала в Турции, когда Иван был в реанимации.
— Что?
— Июнь двадцать второго. Анталья. Пять звёзд, «всё включено». Ты и мама. Путёвку она оплатила вам обеим.
Пауза затянулась.
— Оксана, это было давно… причём тут сейчас Турция?
— При том, что в мае того года мне не хватало ста тридцати тысяч на операцию Ивану. Я просила помощи. Мне сказали, что денег нет. А через неделю ты выкладывала сторис с бассейна. Стоимость вашей поездки — от ста тридцати до ста шестидесяти. Ровно столько, сколько мне не доставало.
— Да что ты начинаешь…
— Три года прошло, Юля, не тридцать. В его документах до сих пор написано «экстренное вмешательство, пожизненная реабилитация». Каждый месяц я отдаю девять тысяч за лекарства. Он жив не благодаря маме — благодаря микрозайму.
— И что ты сейчас от меня хочешь?
— Чтобы ты занялась мамой. Забрала её из больницы, наняла сиделку, оплатила восстановление. У тебя квартира во Львове, машина, муж с хорошей зарплатой. Ты справишься. Ты же сильная.
— Я сильная?! У меня ребёнок болеет! У меня ипотека!
— У Ивана было больное сердце. У меня — кредит под бешеные проценты и четырнадцатилетняя дочь. Я справилась. Теперь твоя очередь.
— Ты говоришь ужасные вещи.
— Я говорю обычные. Мама тридцать пять лет делала выбор в твою пользу: машина, лагерь, платье, свадьба, квартира, Турция, полгода помощи с ребёнком. Два миллиона шестьсот тридцать пять тысяч — я посчитала. Мне — пять тысяч и половина дачи, которая растворилась. Выбор был системный. Значит, и ответственность — тоже.
— Ты бессердечная. Это мать!
— Бессердечно — отказать дочери в деньгах на операцию мужу и через неделю пить коктейли с другой дочерью у моря. Бессердечно — одной твердить «ты сильная», а другой «ты нежная» и распределять ресурсы соответственно. Я не бессердечная. Я просто больше не резерв.
— Ты разрушаешь семью!
— Семья разрушилась в мае двадцать второго. Я лишь произнесла это вслух.
— Мама тебя растила!
— Да. И тебя растила. Только тебя — дочерью, а меня — помощницей при дочери.
— Ты пожалеешь, когда её не станет.
— Может быть. Но не сегодня. Прощай, Юля.
Я отключилась.
Иван был в душе — разговора не слышал.
Я подошла к окну. Лампа над плитой едва заметно подрагивала — старая, люминесцентная, давно пора заменить. Во дворе кто-то выгуливал собаку, по гравию шуршали лапы, из приоткрытой форточки тянуло сырой землёй. Я посмотрела на свои ладони — спокойные, сухие, ни малейшей дрожи. Впервые за три года после разговора с кем-то из этой семьи у меня не тряслись руки.
И только тогда я поняла, что всё это время задерживала дыхание.
