Посреди базарного гомона, сквозь выкрики торговцев и густой аромат свежей выпечки, звучал баян. Я бы, вероятно, прошла мимо, как делала это десятки раз, если бы не мелодия, которая внезапно будто схватила меня за плечо и удержала. Это была колыбельная — та самая, что мама напевала мне в три года и уверяла, будто её знаем только мы вдвоём.
В тот день рынок шумел и переливался, словно растревоженный улей. Я приехала за продуктами на неделю вперёд: взять картофель, морковь, пучки укропа, купить у знакомой молочницы свежий творог. Октябрьское солнце то и дело выглядывало из-за облаков, вспыхивая бликами на влажном асфальте и лакированных боках красных яблок. В воздухе смешались запахи горячего хлеба, копчёностей, сырой земли и пряностей — особый букет, от которого просыпается аппетит. Я неторопливо двигалась вдоль рядов, сравнивала цены на тыквы, когда до слуха донеслись звуки музыки.
Сначала это казалось частью общего фона — мало ли кто играет у входа в крытый павильон. Где-то впереди баян выводил простенький мотив. Я могла бы и не обратить внимания: на рынках уличные музыканты — привычное дело. Но одна нота, едва уловимый перелом в мелодии, заставили меня притормозить. Я застыла возле прилавка с соленьями, рассеянно глядя на банки с маринованными огурцами. Внутри что-то шевельнулось, словно кто-то перемотал старую плёнку памяти. Я знала этот мотив. Всегда знала. Только не могла понять, откуда.
Музыка доносилась из-за рыбного ряда. Я направилась на звук, осторожно обходя покупателей с тяжёлыми сумками. С каждым шагом сердце билось быстрее. Напев был незамысловатым, почти детским, но в нём звучала такая тихая, пронзительная нежность, что в груди перехватило дыхание. Это была колыбельная. Моя колыбельная.
Мама пела её перед сном, когда я была совсем маленькой. Перед глазами вспыхнули детали: ночник в форме божьей коровки, мягкий свет на стене, её тёплая ладонь у меня на лбу. Голос — чуть глуховатый, с лёгкой хрипотцой — тихо тянул протяжное «м-м-м», без слов, без текста. Я никогда не знала, о чём эта песня. Когда спрашивала, мама улыбалась и говорила: «Это наша. Секретная. Больше её никто не знает». Я верила безоговорочно. И действительно — ни в детстве, ни позже, нигде и ни от кого я не слышала этой мелодии. До сегодняшнего утра.
Что особенного в пожилом музыканте с баяном? Они исполняют всё подряд: от старых фронтовых песен до дворовых романсов и эстрадных хитов. Но этот мотив не был похож ни на что из привычного набора. В нём не было показной эффектности — только тихая, личная интонация, будто он предназначался одному-единственному слушателю. Когда-то этим слушателем была я. А теперь её разносил над прилавками с квашеной капустой и связками сушёных грибов совершенно незнакомый мне старик.
Я вышла к павильону. У стены, на складном стуле, сидел пожилой мужчина. Худой, аккуратно причёсанный, с серебристыми волосами, в старом, но тщательно выглаженном твидовом пиджаке. На его коленях покоился баян — потёртый, с изношенными мехами и перламутровыми кнопками, блестевшими в солнечном луче. Он играл с закрытыми глазами, и узловатые пальцы, искривлённые артритом, двигались удивительно легко, почти юношески. В его позе чувствовалась отрешённость, будто он находился не среди торговых рядов, а в ином пространстве, где существует лишь эта мелодия.
Я остановилась в нескольких шагах и слушала. Вокруг продолжалась обычная рыночная суета: кто-то спорил о цене лука, молочница громко расхваливала свежий сыр, неподалёку ссорились воробьи. Но для меня весь этот шум отодвинулся, словно за стекло. Музыка окутала меня, мягко вернула в прошлое. Перед внутренним взглядом возникла наша старая квартира — ковёр на стене, фарфоровые слоники на телевизоре.
Мамины руки аккуратно поправляют одеяло. В комнате пахнет тёплым молоком и детской присыпкой. Скрипят половицы под её осторожными шагами. И тихий напев без слов льётся в полумраке. Я никогда не задумывалась, что эта мелодия может существовать вне моей памяти. И вдруг она звучит здесь, под сводами рынка, как ни в чём не бывало.
Когда последние звуки растаяли в воздухе, музыкант открыл глаза. Я подошла ближе.
— Здравствуйте, — произнесла я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Простите… можно задать вопрос?
Он взглянул на меня приветливо и слегка кивнул. Его глаза были выцветшими, голубыми, но удивительно ясными.
— Конечно, милая. Что вас интересует? Хотите что-нибудь заказать?
— Нет, — покачала я головой. — Та мелодия, которую вы только что играли. Откуда она у вас?
На мгновение его лицо затуманилось. Он снял очки в тонкой оправе, аккуратно протёр их платком и снова надел. Теперь он смотрел на меня пристальнее, будто пытался вспомнить что-то давно забытое.
— Старая вещь, — произнёс он негромко. — Очень старая. Почему вы спрашиваете?
Я сделала вдох.
— Потому что эту мелодию знала только я и моя мама. Она пела её мне в детстве. И больше я её ни от кого не слышала.
