Он посмотрел на меня с сомнением, а затем в его взгляде мелькнул почти детский испуг.
— Она… она ведь не забыла меня? Столько лет прошло. А если не захочет говорить? Вдруг это будет лишним?
— Давайте просто узнаем, — мягко ответила я и нажала на вызов.
Мама откликнулась почти сразу — после второго гудка. На экране появилась растрёпанная, ещё сонная Оксана: у неё было раннее утро, другой часовой пояс. Но в глазах — тревога.
— София? Что случилось? Почему так рано? Ты где?
— Мамочка, всё в порядке. Просто посмотри, кого я встретила. Только, пожалуйста, не пугайся. Присядь и вдохни поглубже.
Я развернула камеру к Олегу. Он сидел прямо, будто на экзамене, с напряжёнными плечами и смотрел в экран не мигая. Мама сперва не поняла. Прищурилась, приблизила телефон к лицу. И вдруг резко втянула воздух, закрыв рот ладонью.
— Олег?.. Боже мой… Олег! Игорь? Нет… Олег! Это правда ты? Ты жив? Я столько лет гадала, куда ты исчез! Ты почти не изменился! Где ты? Почему ты рядом с Софией?
— Здравствуй, Оксаночка, — произнёс он, и голос его дрогнул, стал хриплым. — Прости, что пропал. Так сложилось. Но я помнил. Всегда помнил. Твою колыбельную до сих пор играю. Вот только что сыграл её твоей дочери. Она меня и нашла — на рынке. Стояла с пучком петрушки и слушала.
Мама разрыдалась — открыто, громко, — а через секунду засмеялась сквозь слёзы. Тот самый её смех, звонкий, с лёгким визгом, который я помню с детства. Она то прикрывала глаза платком, то снова тянулась к экрану, будто боялась, что он исчезнет.
— Я тоже её помню… Я пела её Софии, когда она была маленькой. А ты всё это время играл? Где? Для кого?
— Да по-разному, — улыбнулся Олег, и по его щеке медленно скатилась слеза. — Иногда дома, иногда просто на улице. Но всегда — для тебя. Верил, что однажды ты услышишь. Даже если через сорок лет.
Они заговорили разом, перебивая друг друга, смеясь и всхлипывая. Вспоминали хор, гастроли, какие-то концерты. Олег напомнил, как на одной репетиции мама забыла текст и вместо слов тянула «ла-ла-ла», а он подыгрывал на баяне, и в итоге получилась такая удачная импровизация, что её потом включили в программу.
— Я тогда думала, ты меня выгонишь, — смеялась мама. — А ты только улыбался. Ты всегда был таким… светлым.
Прохожие на рынке оборачивались. Кто-то останавливался, кто-то невольно улыбался, слыша обрывки нашего странного разговора. А я держала телефон на вытянутой руке и вдруг ясно осознала: обычный осенний день, обычный рынок — и музыка, которая спустя четыре десятилетия соединила людей.
Олег осторожно спросил, можно ли приехать. Мама всплеснула руками:
— Конечно! Я сама мечтала тебя найти, да не знала как. Приезжай скорее! У нас сейчас так красиво — осень, яблоки поспели. Я напеку пирогов!
Решили, что он приедет в следующем месяце. Я сохранила его номер, он записал мамин адрес в старый потёртый блокнот — похоже, тот самый, который носил с собой ещё с молодости.
Когда мы прощались, он вдруг крепко сжал мою ладонь. Рука у него была тёплая, сухая, с жёсткими мозолями от ремней баяна.
— Спасибо тебе, София. Ты не представляешь, что сделала. Ты будто вернула мне прожитые годы. Я уже и не надеялся. Думал, так и закончу — играя в пустоту.
— Представляю, — ответила я. — Вы и мне многое вернули. Я была уверена, что та мелодия осталась в прошлом. А оказалось — она жива. И мама жива. И вы. Значит, всё встало на свои места.
Я обняла его. От него пахло табаком и сладковатыми леденцами — наверное, от кашля. Он тихо похлопал меня по спине:
— Скажи Оксане, что я ждал её. Все эти годы ждал.
Месяц промчался стремительно. Мама готовилась к встрече так, будто ожидала высокую делегацию: пекла пироги, стирала занавески, перекладывала скатерть на веранде десятки раз. Она ужасно нервничала: то подкрашивала волосы, то смывала краску и выбирала другой оттенок. Доставала старые альбомы и показывала мне снимки, подробно рассказывая историю каждого.
На одной фотографии — чёрно-белой, с подрезанными уголками — я увидела молодого парня с баяном и девушку с ямочками на щеках. Они стояли у дома культуры и смеялись.
— Это вы? — спросила я, хотя сомнений не было.
— Мы, — тихо сказала мама, и голос её задрожал. — Кто-то из хора сфотографировал. Я хранила этот снимок как память о юности. А выходит, это память о человеке, которому я была дорога.
Она осторожно провела пальцем по фотографии. Я обняла её, и мы долго сидели молча, глядя на прошлое, которое вдруг ожило.
Олег приехал поездом — разумеется, с баяном. Я встречала его на вокзале. Он вышел из вагона, оглядываясь по сторонам, и в его руках был букет.
