Она ушла внезапно — слишком поспешно, будто кто‑то наверху решил не затягивать сцену.
После неё мне досталась двухкомнатная квартира в старом сталинском доме — том самом, где потолки почти теряются в вышине, подоконники можно использовать как дополнительную жилплощадь, а дубовый паркет хранит память о шагах давно ушедших эпох. Дом был крепкий, с характером, как и сама мама.
Предвидя многое, Галина Петровна оформила завещание заранее. Она трезво оценивала моего тогда ещё официального супруга и потому распорядилась имуществом без двусмысленностей. Квартира переходила ко мне — целиком и полностью. Без «но», без звёздочек мелким шрифтом.
И вот тогда атмосфера заметно накалилась. Мой личный спящий вулкан по имени Олег впервые подал признаки извержения.
Узнав о маминой кончине, он явился с видом скорбящего героя трагедии. В руках — три гвоздики, на лице — выражение такой театральной печали, что Станиславский бы нервно закашлялся. Он посидел на кухне, вздыхая так, словно лично нёс на плечах мировую скорбь, выпил чай, который я машинально поставила перед ним.
А потом вдруг поднял на меня глаза — просветлённые, почти вдохновенные.
— Оксаночка, — начал он тем мягким баритоном, от которого у меня обычно начинал подрагивать левый глаз. — Ты же понимаешь, что семья — это не просто штамп. Его можно поставить, можно убрать. А вот годы вместе… наши усилия… разве это перечеркнёшь?
Я внутренне подобралась. Если мужчина, который при разводе всерьёз делил со мной блендер, внезапно заговорил о вечном и возвышенном — пора прятать фамильное серебро.
— О чём конкретно ты? — уточнила я, осторожно отодвигая от него тарелку с печеньем.
— Квартира Галины Петровны, Царствие ей Небесное, — он машинально перекрестился куда‑то в сторону кухонной вытяжки, — по сути ведь наше общее дело. Наш совместный вклад!
Чай предательски попал не в то горло, и я закашлялась, уже предчувствуя, к чему он собирается свернуть разговор.
