Я тогда решила, что это всего лишь мелкая особенность — у каждого свои странности перед сном. Кто-то подкладывает ладонь под щёку, кто-то свешивает ногу с края кровати, кому-то обязательно нужно обнять подушку. Ничего необычного. Привычный жест — и всё.
А на самом деле он каждую ночь сжимал под ней письмо матери.
Из кухни донёсся очередной звук — тяжёлая капля сорвалась и гулко ударилась о металл раковины. Этот звук прозвучал резко, будто поставил точку.
Я бережно свернула лист так, как он был сложен прежде. По старым сгибам, в четыре раза. Тщательно выровняла края, чтобы линии совпали. Бумага легко приняла знакомую форму — словно и правда хранила память о сотнях таких складываний.
Приподняв его подушку, я вернула письмо на прежнее место — немного правее середины, туда, куда он машинально опускает руку. Опустила подушку обратно, аккуратно расправила наволочку ладонью.
Постояла неподвижно.
С фотографии на полке Оксана Михайловна смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, мимо меня — будто в направлении двери или окна. Так глядят те, кто ждёт: не появится ли силуэт в проёме, не послышатся ли шаги. Ожидание, растянувшееся на годы.
Я погасила верхний свет, оставив лишь мягкое свечение ночника. Легла на свою половину — слева. Подтянула одеяло к подбородку.
Через минуту повернулась и вытянула руку поперёк кровати. Ладонь легла на его подушку. Тёплая ткань, упругая набивка — и где-то глубже, под слоями пуха и хлопка, — строки, написанные женщиной, которая учила детей держать карандаш и считала дни до возвращения мужа с вахты.
Восемь лет вместе. Я знала о нём, казалось, всё: что чай он пьёт без сахара, что запах лаванды вызывает у него раздражение, что новости по утрам читает в строгой последовательности — сперва спорт, затем прогноз погоды и только потом остальное. Я могла назвать размер его обуви, дату последней прививки, номер страхового полиса. Любые данные для анкеты — без запинки.
Но я не знала главного: что каждую ночь он засыпает, словно держась за мамину руку. И я этого не замечала.
Капля снова упала в раковину.
Так я и пролежала до рассвета, не убирая ладони с его подушки. Когда начало светать, за окном загрохотал мусоровоз, двор наполнился привычным шумом, и утро стало почти обычным. Почти. Только правая сторона кровати теперь значила совсем другое.
В пятницу позвонил Олег. Сказал, что объект оказался сложнее, чем предполагали, и ему придётся задержаться ещё на несколько дней. Поинтересовался, всё ли дома в порядке.
Я ответила спокойно: да, всё хорошо. Потом выдержала паузу и добавила:
— Олег, когда вернёшься… расскажи мне о маме. Об Оксане Михайловне. Что-нибудь. Всё равно что.
В трубке повисла тишина. Не неловкая пауза, а иная — когда человека застают врасплох, и он не сразу находит слова.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Расскажу.
Кран я починила в тот же день. Нашла в ящике нужную прокладку, разобрала, закрутила, проверила. Больше ни одной капли.
В квартире стало тихо.
Но тишина теперь была совсем другой.
