…а мне всё ещё чудится, будто ты просто в соседнем дворе — за хлебом выскочил или у Петровича засиделся. Я ставлю чайник, наливаю чай и забываю о нём, потом разогреваю заново. По вечерам в квартире глухо, я включаю приёмник, но легче от этого не становится».
Я задержалась на этой фразе. «Включаю приёмник, но легче не становится». Так пишут, когда пустота звучит не в комнате — внутри.
Дальше строки тянулись ровно, без нажима:
«Кот устроился на твоей подушке, я его не прогоняю — пусть хоть кому-то будет тепло. Вчера перебирала вещи в шкафу, наткнулась на твою рубашку — пуговица держалась на честном слове. Пришила. Ты всё равно не обратишь внимания, а мне так спокойнее».
Я медленно спустила ноги с кровати, нащупала тапки. Потом щёлкнула выключателем — включила верхний свет, резкий, почти больничный. Мы им почти не пользовались перед сном, но сейчас мне нужна была эта яркость. Ни одной тени, ни одного размывшегося слова.
Я снова опустилась на матрас — на его половину.
Перечитала письмо с самого начала. «Родной мой». Кот на подушке. Аккуратно пришитая пуговица. Вечера под шорох радио. Женщина, которая считает дни до возвращения. Женщина, знающая, что он не заметит мелочей, но всё равно делает их для него.
И это письмо лежало под подушкой. Под нашей общей подушкой. Сколько лет? Восемь?
Я попыталась вспомнить, когда Олег начал занимать правую сторону кровати. Кажется, всегда. Ещё в той крошечной однокомнатной на Ткацкой — до ремонта, до новой мебели. Тогда в коридоре отставали обои, на потолке проступало пятно, и каждую весну я закрашивала его водоэмульсионкой. Он лёг справа в первую же ночь и больше место не менял.
Я пошла на кухню и машинально поставила чайник. Почему — не понимала. Наверное, когда теряешься, проще всего заняться кипятком. Стояла и смотрела, как в стеклянной колбе вода начинает дрожать, как со дна поднимаются пузырьки — мелкие, беспокойные, стремящиеся вверх.
Мысли метались. Я перебирала его задержки с работы — редкие, но регулярные. Обычно по пятницам. «Заскочил к Игорю», — говорил он. Или: «На кольцевой всё стояло, почти час простоял». Я ни разу не проверяла. Мне это и в голову не приходило. Олег — человек порядка. Человек привычек. Подъём в семь, ботинки строго на коврике, взгляд на термометр за окном каждое утро — даже летом.
Пуговицы.
Она пришивала ему пуговицы.
Я тоже пришиваю ему пуговицы. Это моё — иголка, нитка, его рубашки на моих коленях. А выходит, не только моё. И письмо он спрятал не в ящик стола, не между бумагами, не в книгу. Под подушку. Там, где каждую ночь его голова.
Я сняла чайник с плиты и вылила кипяток в раковину. Просто так. Вода с гулом ударилась о металл, трубы ответили глухим эхом.
Вернулась в спальню и выдвинула ящик его тумбочки. Внутри — очки в футляре, зарядное устройство от старого телефона и начатый блистер с таблетками от давления.
