Олег уехал в понедельник. Поезд отправлялся в шесть утра — дорога до Киева, десятидневная командировка, осмотр здания перед реконструкцией. Чемодан собирала я: аккуратно сложила две рубашки, положила бритву, зарядное устройство, термос — тот самый, который он неизменно забывает дома, а потом просит привезти.
На вокзал я не поехала. Осталась на кухне и наблюдала из окна, как он выходит из подъезда и садится в такси: левой рукой придерживает сумку, правой машинально поправляет ворот куртки. Одни и те же движения, знакомые до мелочей. Восемь лет — и всё те же привычные жесты.
Уже к среде квартира словно изменилась. Не стала тише — у нас и раньше редко звучали разговоры, мы оба не из тех, кто болтает без умолку. Но пространство будто уплотнилось, как застывший кисель. Предметы без хозяина смотрятся иначе. Его домашние тапки стоят у кровати, носками к двери. Кружка с отколотым краешком сохнет на подставке. Очки для чтения лежат на тумбочке, как будто он только что их снял.
На полке — фотография Оксаны Михайловны в деревянной рамке. Свекровь смотрит чуть в сторону, мимо объектива — так обычно выглядят люди, не привыкшие позировать. Четыре года прошло с тех пор, как её не стало.
В среду вечером я вдруг легла на его половину кровати.
Без особой причины. Так бывает: человек уезжает, а ты начинаешь касаться его вещей, занимать его место, словно примеряешь на себя его отсутствие. Я расправила одеяло, взбила его подушку. Она у Олега плотнее моей — он любит, чтобы набивка была тугой. И спит он всегда справа, с самого первого дня. Правая рука — под подушкой. Так и засыпает, будто что-то придерживает.
Я повернулась на бок и автоматически повторила его позу. Просунула ладонь под подушку.
Пальцы наткнулись на бумагу.
Это был не конверт, а лист, сложенный вчетверо. Плотный, слегка пожелтевший по краям, с мягкими сгибами — видно, что его не раз раскрывали и снова складывали. Я осторожно вытянула его и развернула.
Почерк — женский. Аккуратный, с округлыми петлями в буквах, чуть наклонённый вправо. Чернила синие, линии разной толщины — не шариковая ручка, скорее гелевая или перьевая. Этот почерк был мне незнаком.
«Родной мой».
Всего два слова. Я перечитала их и опустила лист на колени. За двумя стенами на кухне гудел холодильник — в пустой квартире слышно каждую мелочь. В прихожей отстукивали секунды часы. Из крана капала вода — я уже который месяц прошу его заменить прокладку.
Я снова подняла письмо и продолжила читать.
«Родной мой, пишу тебе, а за окном снова дождь. Ты уехал в четверг, …»
