Я перебрала содержимое до конца. В пачке — таблетки от давления, блистер уже начатый. Квитанция из химчистки за ноябрь. Больше ничего. Выдвинула нижний ящик — аккуратно сложенные носки, запасной ремень, инструкция к мультиварке, которую мы купили три года назад, когда решили «жить удобнее». Пусто. Никаких тайн. Только одно письмо — и оно ночевало под его подушкой.
Я опустилась на пол у кровати. Ковёр под ладонями оказался тёплым, чуть ворсистым. Мы расстелили его в первую нашу зиму здесь, когда от пола тянуло холодом, а на утепление не хватало денег. Тот самый ковёр. Он помнит, как мы мёрзли. И, выходит, помнит и это.
Я подняла лист ближе к лампе и продолжила читать с того места, где остановилась.
«Олег опять содрал коленку — носился по двору за Шариком. Я ему говорю: давай мазью намажу, а он рыдает, упрямится, весь в тебя».
Олег.
Я перечитала строчку. Потом ещё раз. И ещё. Олег разбил колено. Бежал за собакой. Плачет. «Весь в тебя».
Олег. Не Олег Викторович. Не «дорогой». Просто Олег — так говорят о мальчике, о ребёнке, который мчится по двору, падает, сдирает кожу и ревёт от обиды, а мать, ворча и жалея, тянется за мазью.
Я аккуратно положила письмо на покрывало и перевела взгляд на фотографию на полке. Оксана Михайловна. Лёгкая полуулыбка, взгляд куда-то в сторону, мимо объектива. Её не стало четыре года назад — инсульт, всё произошло стремительно, до больницы даже довезти не успели. Олег ездил разбирать её квартиру один. Вернулся через три дня с одной спортивной сумкой. Я тогда спросила, что привёз. Он ответил коротко: «Да так, фотографии».
Фотографии. И это письмо.
Я дочитала до конца.
«Приезжай скорее. Без тебя стены будто выцвели».
Стены будто выцвели. Так могла написать только Оксана Михайловна. Она тридцать лет преподавала рисование в школе — об этом мне рассказывала соседка на поминках. Для неё мир существовал в оттенках. И без мужа даже стены теряли цвет, словно кто-то убрал насыщенность.
Письмо адресовалось отцу Олега — Виктору. Виктор Павлович умер давно, Олегу тогда было всего одиннадцать. Он работал вахтами, появлялся дома раз в пару месяцев. И Оксана писала ему — от руки, чернильной ручкой, с мягкими округлыми петлями в буквах. А Виктор, наверное, читал эти строки где-нибудь в вагончике на шестерых, под тусклой лампой, среди чужих голосов.
И вот тот самый мальчик с разбитым коленом спустя тридцать лет нашёл это письмо среди маминых вещей, в квартире, которую потом продали. Привёз его сюда. В наш дом. И спрятал под подушку.
Четыре года. Каждую ночь — правая рука под подушкой.
Я вдруг вспомнила одну ночь. Я проснулась и увидела, что он лежит с открытыми глазами, глядя в потолок. Я шёпотом спросила: «Не спится?» Он ответил: «Всё нормально. Спи». И повернулся на правый бок, привычным движением просунув ладонь под подушку.
