…и, поймав мой взгляд в зеркале, подмигнул:
— Прямо как в фильме, честное слово.
Я неожиданно рассмеялась — легко, по‑настоящему. Впервые за весь день. До самой Первомайской я ехала, сцепив пальцы на крошечной сумочке, и прокручивала в голове один и тот же вариант: сейчас открою дверь — и либо увижу пустой зал и буду отмечать сама с собой, либо пойму, что всё-таки не одна.
В «Веранде» меня у входа встретил хозяин — Денис Семёнович, муж одной из моих заказчиц.
— Оксана Сергеевна, всё подготовлено. Столы сервированы, музыка настроена, шары под потолком. Гости уже подтягиваются.
Я шагнула в зал — и замерла.
Они действительно были там. Почти все. Коллеги Виктора — в строгих костюмах, с букетами. Руслан с супругой, и гитара у него за спиной. Соседи по даче привезли охапку сирени — аромат стоял на весь зал. Мой брат с женой. Светлана — в алом платье, как пламя. Анна с Дмитро. Дочка подлетела ко мне первой, обняла так крепко, что у меня защипало в глазах.
В стороне, опираясь на трость, сидел Павло Игнатьевич — учитель Виктора, ему уже восемьдесят. Увидев меня, он поднялся и чуть поклонился.
— Оксана Сергеевна, Виктор всегда говорил, какая у него замечательная жена. Рад наконец быть с вами на одном празднике.
Я улыбалась и чувствовала, как внутри всё дрожит — то ли от счастья, то ли от напряжения.
Без пяти три дверь снова распахнулась.
Виктор.
В том самом костюме, который я отпаривала в четверг. В галстуке — моём подарке. В руках — белые хризантемы, мои любимые. Видно было, что заехал по дороге в цветочный.
Он шёл ко мне, не отрывая взгляда.
— Оксан… прости. Полчаса просидел у мамы. Она кричала. А потом я просто встал и ушёл.
— С юбилеем тебя, — ответила я спокойно.
Он обнял меня — коротко, почти неслышно. И в ту же секунду раздались аплодисменты.
Мы расселись за длинным столом — нас оказалось тридцать восемь. Тосты следовали один за другим: смешные, трогательные, бесконечные. Руслан перебирал струны, Анна рассказывала, как папа учил её кататься на велосипеде и бегал следом по двору. Павло Игнатьевич вспомнил, как в восьмом классе Виктор стащил у него журнал, чтобы исправить двойку.
Через пару часов я поднялась.
— Теперь хочу сказать я.
Шум стих. Анна, сидевшая рядом, включила камеру на телефоне — ещё утром попросила разрешения записать мой тост «для семейной памяти».
Я подняла бокал.
— Мы с Виктором вместе тридцать лет. В этом году пойдёт тридцать первый. За это время я сшила ему четырнадцать рубашек. Испекла, наверное, тысячу пирогов. Родила и вырастила прекрасную дочь — Анну. И последние четыре года я встречала все праздники одна. Потому что однажды меня назвали «не нашей породы». Кто — вы знаете.
За столом стало глухо. Кто‑то неловко откашлялся.
— Я ни на кого не держу обиды. Просто хочу напомнить: у семьи порода одна — это те, кто рядом каждый день. Кто гладит тебе рубашки. Кто варит борщ. Кто в ночь перед восьмым марта подшивает чужие скатерти, чтобы в доме был порядок. А не те, кто появляется только по праздникам. Виктор, сегодня ты выбрал быть со мной. Спасибо. С юбилеем нас.
Ответом стали аплодисменты. Виктор наклонился и поцеловал меня в висок. Анна опустила телефон — запись продолжалась.
Прошло два месяца.
Свекровь не звонила. Ни мне, ни сыну — ни разу.
Видео с моими словами кто‑то из коллег Виктора выложил в сеть с подписью «Вот как нужно поздравлять мужа». Ролик разошёлся — сотни тысяч просмотров. Лариса Петровна увидела его через Юлию — та показала.
Юлия со мной теперь не разговаривает. Говорит всем, что я «развалила семью» и «отобрала сына у матери». Платье, которое я шила ей три недели, висит в шкафу — она заявила, что не наденет вещь, созданную «такой женщиной».
Двоюродные из Полтавы написали мне в личные сообщения — извинились, что ни разу не поздравляли с днём рождения. Сказали, что Лариса Петровна запрещала.
Виктор по субботам ездит к матери один. Везёт продукты, чинит то кран, то розетку, выслушивает её слёзы и обвинения в мой адрес. Возвращается поздно, вымотанный, молчаливый. Но больше не просит меня поехать вместе и не обещает «всё уладить».
А я впервые за много лет сплю до восьми утра — без будильника. Шью свадебное платье для племянницы брата. Это уже моя родня, не по мужу. Девочка выходит замуж в июле, и меня пригласили первой.
Ларисе Петровне — семьдесят шесть. Возраст, конечно. Но за те четыре года, что она решала, кому сидеть за столом, а кому нет, старше она не выглядела ни на день.
И я думаю.
Может, стоило поступить иначе? Пригласить её к себе, усадить напротив, улыбнуться — быть мудрее? Может, присутствие сына рядом с матерью важнее, чем мои слова в кафе? Может, я четыре года молчала, а потом слишком резко оборвала?
А может, четыре года — это всё-таки четыре года. Шестнадцать праздников. Почти девяносто тысяч гривен в их общий котёл. И одна фраза — «не нашей породы», — которая засела во мне, как игла в подушечке пальца.
Перегнула ли я тогда с этим параллельным праздником?
Или после четырёх лет молчания имела на это право?
