— Оксана, постарайся меня понять правильно.
Лариса Петровна расположилась за моим кухонным столом так, будто это её территория: в моей кружке медленно крутила ложечкой сахар, пробуя чай. Перед ней я только что поставила блюдо с румяными сырниками — горячими, мягкими, с густой сметаной, как она предпочитает.
— Новый год — праздник родных по крови, — продолжила она спокойным тоном. — Приедут мои: Юлия с ребятами, ещё двоюродные из Полтавы собираются. Квартира маленькая, всем не развернуться. Ты уж не принимай близко к сердцу.
В руках у меня было кухонное полотенце. Я и сама не заметила, как стиснула его так, что побелели пальцы.
— Но я ведь тоже часть семьи, — выговорила я почти шёпотом.
— Ты жена сына, — снисходительно улыбнулась она, словно объясняла очевидное капризному ребёнку. — Это немного другое. Приходи второго числа, заберёшь Виктора. К вечеру я его отпущу.
Тридцать первого декабря две тысячи двадцать второго я встретила одна в нашей трёхкомнатной квартире. Виктор уехал к матери около пяти вечера, унося пакет, который собрала я сама: банку моих маринованных огурцов, капустный пирог, коробку конфет. Я стояла в прихожей и смотрела, как захлопывается дверь, убеждая себя, что так, наверное, и бывает в «правильных» семьях: сын встречает Новый год с матерью, а жена остаётся ждать дома — потому что так заведено.
Я включала телевизор, выключала, снова включала — лишь бы заполнить тишину.
Ровно в полночь подняла бокал шампанского у окна — одна. И решила: ничего страшного, бывает. Может, она действительно скучает по сыну, может, мне стоит радоваться, что у мужа есть мать, которая так его ждёт.
Так прошёл первый год.
За ним — второй.
Потом третий.
Четыре года подряд. Четыре новогодние ночи. Четыре восьмых марта. Четыре майских праздника. Три его дня рождения — а впереди уже четвёртый, юбилейный. И каждый раз я либо стою у окна, либо сижу за швейной машинкой — заказы успокаивали лучше любых новостей и концертов.
Мне пятьдесят три. Больше двух десятилетий я работаю портнихой на дому: клиенты приходят по советам знакомых, доход ровный. Я давно привыкла, что на мне держатся не только кастрюли с борщом и выглаженные рубашки, но и значительная часть семейных расходов. С Виктором мы вместе тридцать лет, в этом году будет тридцать один.
А его мать — Лариса Петровна. Семьдесят шесть. Когда-то трудилась в райисполкоме, привыкла распоряжаться и отдавать указания, и эта манера осталась с ней навсегда. Время изменилось, исполкома давно нет, а она по-прежнему говорит так, словно утверждает постановление.
Четыре года назад она решила, что на семейных торжествах я лишняя.
И все эти четыре года я молчала.
— Оксан, ну мама ведь стареет, — сказал как-то Виктор, не поднимая глаз от телефона. У него привычка в серьёзные моменты прятаться за экраном. — Ей хочется собрать своих, родных. Не обижайся.
— Я и не обижаюсь, — ответила я. — Я просто подсчитала деньги.
Он наконец посмотрел на меня.
— Какие ещё деньги?
— Те, что я регулярно вношу в ваш «общий бюджет» к праздникам. На еду, подарки, цветы для твоей матери. За четыре года накопилась приличная сумма. Хочешь узнать, сколько?
— Зачем ты начинаешь…
— Десять тысяч на каждый Новый год. Пять — на восьмое марта. По три — на день рождения твоей сестры и её мужа. Пять — на прошлогодний юбилей твоей матери. Сложи. Почти восемьдесят пять тысяч за четыре года. И это без учёта подарков, которые я делала своими руками.
Он замолчал.
— Я на эти застолья не хожу. Но стол у них ломится — в том числе за мой счёт. Ты это понимаешь, Виктор?
— И что ты хочешь, чтобы я сделал?
Эта фраза давно стала для меня привычной. «Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — будто я требую невозможного. Будто попросить мать пригласить его жену — подвиг.
Я поднялась и ушла на кухню. На столе лежали раскроенные детали платья для Юлии, его сестры — к восьмому марта. Я пообещала сшить и всегда держала слово, даже если внутри всё кипело.
Три недели ушло на эту работу: тонкий шёлк, аккуратные вытачки, подкладка, потайная молния. С таким материалом одна ошибка — и ткань испорчена. Двадцатого февраля Юлия пришла за готовым платьем. Надела, покрутилась перед зеркалом.
— Ну… нормально сидит, — произнесла она.
Ни благодарности, ни тёплого слова. Просто «нормально».
— Мама, кстати, сказала, — добавила Юлия, застёгивая пальто, — что у нашей Марии Тихоновны в ателье, наверное, вышло бы лучше. У неё рукава всегда аккуратнее.
Я смотрела на неё и думала: в ателье за такую работу взяли бы тысяч пятнадцать. Я же не взяла ничего. С родных денег не берут.
— Передавай Ларисе Петровне привет, — спокойно сказала я.
— Передам. Восьмого в шесть мы собираемся, не забудь Виктора отпустить пораньше.
Дверь захлопнулась. Я опустилась на табурет и уставилась на свои руки, чувствуя, как внутри медленно нарастает то, что уже невозможно было дальше глотать молча.
