Я всё ещё смотрела на свои ладони. Левый мизинец был весь в уколах — накануне три часа подшивала подол вручную, чтобы строчка вышла незаметной, будто фабричной.
Мой день рождения — двадцать пятого февраля.
Через пять дней мне исполнялось пятьдесят три.
И я заранее знала: никто из них не вспомнит. Уже третий год подряд — тишина. Ни звонка, ни сообщения.
В тот вечер я вытащила из шкафа старую жестяную коробку из‑под печенья — в ней лежали мои «запасные». Я откладывала туда часть денег с заказов, понемногу, не афишируя. Добавила ещё пять тысяч гривен — ровно столько Виктор недавно попросил «на восьмое марта». Сказал, что нужно скинуться на стол для Ларисы Петровны.
Пусть лежат, решила я. Ещё пригодятся.
Двадцать пятого февраля я проснулась рано, в семь. Сварила себе крепкий кофе, открыла мессенджер. Ни одного уведомления от родни мужа. Ни от свекрови, ни от Юлии, ни от дальних родственников из Полтавы, которым я, между прочим, исправно отправляла открытки к юбилеям и посылала переводы «на подарок».
Позвонила только дочь. Анна. У нас она одна, живёт отдельно, с мужем, работает в рекламном агентстве.
— Мамочка, с днём рождения! — щебетала она. — Мы вечером приедем с Дмитро, торт привезём. Ты чего, плачешь?
— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто кофе слишком горячий.
Как только разговор закончился, я разрыдалась по‑настоящему.
А потом вдруг почувствовала — всё. Хватит. Четыре года — это более чем достаточно.
Наступило восьмое марта.
Виктор начал собираться ещё к одиннадцати. Я ночью выгладила ему рубашку, аккуратно развесила. Галстук — тот самый, что дарила в прошлом году, — лежал на комоде. Букет жёлтых тюльпанов стоял в коридоре: Лариса Петровна любит именно жёлтые, я сама выбирала в цветочном.
— Оксан, не знаю, во сколько вернусь, — бросил он, застёгивая часы. — Может, останусь у мамы. Поздно будет.
— Хорошо, — спокойно сказала я.
Я стояла у плиты и варила борщ. Зачем варить борщ в женский праздник — сама не понимала. Наверное, чтобы занять руки.
В час дня зазвонил телефон. На экране — Юлия.
— Оксаночка, выручай, беда! — затараторила она.
— Что произошло?
— Скатерть. Белая, огромная, на восемнадцать персон. Собака лапами зацепила, разорвала угол. А гости будут через три часа. Мама в панике. Ты же сможешь аккуратно подшить? Виктор привезёт туда‑обратно.
Я молчала.
— Оксан, ну ты же профессионал. Мама сказала: только ты спасёшь.
Вот как. Когда требуются мои пальцы — я «наша Оксана». А когда речь о месте за столом — «приходи после одиннадцати».
— Привозите, — произнесла я.
Через сорок минут Виктор уже стоял на пороге с огромным свёртком. Скатерть и правда была метров три в длину, а разрыв — сантиметров двадцать по краю.
— Мама просит сделать красиво, — неловко сказал он. — Как ты умеешь.
— Сделаю.
Я села к машинке. Аккуратно подровняла край, с изнанки подложила лоскут подходящей ткани, прострочила двойной строчкой, потом ещё вручную закрепила. На всё ушло сорок минут. Руки тряслись — не от усталости. От злости. Я узнала это ощущение: оно появлялось всякий раз, когда Виктор произносил слово «мама» особым тоном.
Он стоял рядом.
— Мама хочет поблагодарить по видеосвязи. Можно?
— Включай.
Экран засветился. Гостиная Ларисы Петровны, накрытый стол, в вазе — мои тюльпаны. За столом человек шестнадцать: Юлия с мужем, дети, какие‑то дальние родственники. Все нарядные, оживлённые.
В центре — Лариса Петровна, в блузке с брошью, которую я дарила ей на юбилей.
— Оксаночка, золотце! — защебетала она. — Ты нас так выручила! Наши умелые ручки! Что бы мы без тебя делали!
За столом одобрительно закивали, кто‑то даже похлопал. Мне. Через экран.
— Лариса Петровна, — ровно сказала я, — если руки мои — ваши, то и я тоже ваша? Или только руки?
В комнате повисла тишина.
Свекровь моргнула. Юлия растерянно приоткрыла рот.
— Оксан, ты чего… — прошептал Виктор, прикрывая микрофон ладонью.
— Я просто уточняю, — продолжила я. — Руки — ваши. Подарки — ваши. Деньги, которые я четыре года сдаю на ваши застолья, — тоже ваши. А я сама — нет. Всё верно?
Лариса Петровна быстро взяла себя в руки.
— Ты устала, милая. Отдохни. Виктор, привози скатерть, гости ждут.
Связь оборвалась.
Виктор смотрел на меня так, будто я разбила что‑то ценное.
— Зачем ты так?
— Виктор, через два месяца тебе пятьдесят пять. Юбилей. Где отмечать будем?
Он замялся.
— Мама говорила… у неё. В узком кругу.
— Узком — это кто?
— Ну, свои. Сестра, родственники.
— А я?
— Оксан, ну…
— Я в этот «узкий» круг вхожу?
Он опустил глаза.
— Мама сказала, чтобы ты приехала после одиннадцати. Забрать меня.
Я кивнула. Аккуратно сложила скатерть и протянула ему.
— Поезжай. А то опоздаешь.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо — так он всегда делает, когда чувствует вину. Я присела на табурет в прихожей и минут пятнадцать слушала, как в ванной капает кран, который Виктор обещал починить ещё в феврале.
Потом поднялась, прошла в комнату, взяла телефон и набрала дочь.
— Анна, ты двадцать пятого мая свободна?
— Двадцать пятого? Это же папин юбилей. А что?
— Будет праздник. Наш. Я позже всё объясню. Запиши субботу двадцать пятого, с утра и до позднего вечера. И Дмитро обязательно пусть будет.
