Слова повисли в воздухе, будто кто-то резко выключил музыку. Даже дыхание гостей казалось слишком громким.
— Ты не имела права! — его голос сорвался на крик. — Это мои деньги!
И в этот момент я вдруг отчётливо услышала себя. Свой голос — спокойный, твёрдый, без привычной осторожности. За двадцать два года брака я так ни разу не говорила.
— Твои? — переспросила я. — Один миллион четыреста — это квартира моей мамы. Та самая, с продажи которой ты якобы «начал всё с чистого листа». Четыреста двадцать тысяч — мои переводы за семь лет. Остальное выросло из бизнеса, который стартовал на мои средства. Ты при двадцати двух свидетелях объявил, что нашёл женщину лучше? Вот и прекрасно. Забирай её. И начинайте действительно с нуля.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Рот приоткрыт, на мизинце поблёскивает массивная печатка.
— Это противозаконно, — процедил он сквозь зубы. — Я подам иск.
— Подай, — кивнула я. — И не забудь объяснить суду ваши восемь месяцев переписки с Юлией. Скриншоты у меня сохранены. С датами и временем.
Надежда за столом прикрыла ладонью губы. Брат из Днепра поднял взгляд от тарелки. Мария, жена Сергеева — та самая, которой Виктор ещё недавно приводил меня в пример, — смотрела на него с выражением недоумения, почти брезгливости. Наталия Петровна аккуратно отставила бокал, будто боялась его уронить.
Виктор резко развернулся и ушёл в спальню. Дверь грохнула. Через стену было слышно, как распахивается шкаф, как что-то падает, как молния сумки с визгом закрывается. Минут через пять он появился в коридоре: куртка наброшена кое-как, шнурки волочатся. Ни на кого не взглянул. Входная дверь хлопнула так, что в серванте звякнул хрусталь.
В комнате остались двадцать два человека — и глухая тишина. Сергеев уставился в свою тарелку. Мария по-прежнему держала ладонь у рта. Наталия Петровна поправила салфетку.
Я стояла посреди гостиной. В чёрном платье за две тысячи. На столе — мамина скатерть, моя посуда, приготовленная мною еда: четыре противня курицы, два пирога, три килограмма яблок.
Внутри — пустота. Ни боли, ни облегчения. Как в квартире после ремонта: стены готовы, а мебели ещё нет.
Я только тогда заметила, что пальцы сведены в кулаки. Медленно разжала их.
Надежда поднялась, подошла ко мне и молча положила руку на плечо. Ни слов, ни вопросов.
Я глубоко вдохнула.
Потом обвела взглядом гостей:
— Пироги остывают, — сказала я ровно. — С капустой или с яблоками?
Кто-то тихо хихикнул — нервно. Затем ещё один. Брат из Днепра первым протянул руку за куском.
Вечер, как ни странно, не оборвался. Он стал неровным, напряжённым, но продолжился. Люди ели, подливали вино, говорили вполголоса — о погоде, о работе, о чём угодно, лишь бы не о случившемся. Я собирала тарелки, ставила чайник, приносила чашки. Всё как всегда. И всё совершенно иначе. Теперь это был мой стол. Мой дом. Мои правила.
К полуночи гости начали расходиться. Брат из Днепра задержался, помог вынести пакеты с мусором.
— Держись, Оксана, — сказал он в прихожей.
Больше ничего.
Когда дверь за ним закрылась, я перемыла посуду: двадцать четыре тарелки, столько же приборов, бокалы. Протёрла стол, аккуратно сложила мамину скатерть.
На его месте лежала печатка. Видимо, снял, когда руки дрожали, и забыл. Я взяла кольцо — тяжёлое, тёплое от света лампы — и сунула в карман халата.
Спать легла одна. Впервые за двадцать два года — в пустую постель.
Тишина была непривычной. Ни его храпа, ни будильника на шесть утра, ни бессвязного бормотания во сне. Только гулкая тишина.
Я смотрела в потолок. Белый. Я сама его красила два года назад — валиком, стоя на табуретке.
Мой потолок. Мой дом. Мои деньги.
И всё же внутри что-то скручивалось. Не жалость — нет. Скорее тревога. А вдруг я действительно зашла слишком далеко? Три миллиона двести — формально общие средства. Суд может обязать вернуть половину.
Но миллион четыреста — мамины. Это факт.
Под утро я всё-таки уснула. Без слёз. Без сновидений.
Прошло три недели.
Виктор живёт у Юлии — в однокомнатной квартире на окраине, тридцать четыре квадрата. Он подал заявление на раздел имущества. Его адвокат прислал документы. Я наняла своего — заплатила тридцать тысяч гривен. Из своих, как всегда.
Максим приезжает по субботам. Почти не разговаривает, ест пироги и спрашивает одно и то же:
— Мам, ты в порядке?
Наверное, в порядке.
Надежда рассказала, что у Юлии постоянные скандалы. Ей обещали квартиру и машину, а в итоге достался мужчина с судебными тяжбами и пустыми счетами.
Печатка по-прежнему лежит в кармане моего халата. Каждый раз натыкаюсь на неё, когда ищу телефон.
Не знаю, зачем храню. Может, принесу в суд — пусть тоже делят.
А деньги… да, все три миллиона двести на моём счёте. Чьи они — мои или наши — решит суд. Но он при двадцати двух людях заявил, что нашёл лучше. А я при тех же двадцати двух людях вернула себе то, что считаю своим.
Я перегнула палку? Или просто успела забрать своё раньше, чем это сделал бы он?
