— Оксана, салат сегодня какой-то странный.
Я аккуратно поставила глубокую тарелку на стол и посмотрела на Виктора. Уже двадцать два года я слушаю одно и то же: у меня всё «не такое». Не такие салаты, не те занавески, неправильная стрижка, да и вся жизнь — сплошная ошибка.
Виктор сидел за кухонным столом в махровом халате и привычно вертел на мизинце массивную печатку. Когда он нервничал, кольцо не переставало крутиться. А в последнее время тревожился он постоянно.
— Завтра придут двадцать два человека, — произнёс он, не глядя на меня. — Двадцать два гостя. И ты собираешься угощать их этим?
Я ничего не ответила. Продолжила резать огурцы — тонко, одинаковыми ломтиками, именно так, как он предпочитает. За двадцать два года я выучила все его вкусы до мелочей.
Рядом лежал список приглашённых — крупные, неровные буквы его почерка. Двадцать два имени. Годовщина свадьбы — двадцать два года вместе. Это он настоял на пышном празднике: партнёры, соседи, дальние родственники. Я осторожно предложила отметить скромно, по-семейному. Он посмотрел так, будто я предложила вычеркнуть сам праздник из календаря.
— Нет. Всё должно быть как положено.
«Как положено» означало, что три дня я не выхожу из кухни. Четыре салата, горячие блюда, две выпечки, закуски. И всё сама. За все годы Виктор ни разу не взялся даже картошку почистить.
Однажды я подсчитала: примерно восемь тысяч ужинов. Может, чуть меньше — если вычесть отпуска и болезни. Восемь тысяч раз я накрывала стол, убирала, мыла посуду. И ни единого «спасибо».
— Хлеб купи другой, — бросил он уже из комнаты. — Этот как резина.
Я сильнее сжала нож. Не из ярости — от выработанной реакции. Пальцы сами напряглись.
Завтра — юбилей. Двадцать два года брака. И я уже три дня знала то, о чём он даже не догадывался.
Мы расписались в 2004 году. Мне исполнилось тридцать, Виктору — тридцать два. Я работала логистом на складе, он только начинал бизнес — открывал небольшой магазин стройматериалов.
Денег не хватало совсем. Первые месяцы жили на макаронах с тушёнкой. Потом умерла мама. Тихо, во сне. И оставила мне однокомнатную квартиру — сорок два квадратных метра на улице Ленина.
Я хотела сохранить её. Как память. Но Виктор тогда сел напротив, взял мои ладони — тогда он ещё держал их — и сказал:
— Оксана, нам нужен стартовый капитал. Продадим, вложим в дело. Через пять лет куплю тебе квартиру вдвое больше. Обещаю.
Я согласилась. Продала за миллион четыреста. В одной цифре — вся мамина жизнь. Деньги ушли в бизнес. Магазин расширился, появилась вторая точка, затем третья. Прошло пять лет — квартиры не было. Десять — тоже.
— Средства в обороте, — повторял он. — Сейчас не время.
Через пятнадцать лет я перестала напоминать. Мы жили в его двухкомнатной квартире, купленной ещё до брака. Ремонт я организовывала сама: выбирала плитку, искала мастеров, клеила обои за свои деньги.
А бизнес рос. Четыре торговые точки, два склада, штат сотрудников. И когда его спрашивали, как он всего добился, Виктор неизменно отвечал:
— Сам поднялся. С нуля.
Миллион четыреста. Мамина квартира. «С нуля».
Я молчала. Ради семьи. Ради сына. Потому что так принято.
Максим родился в 2006-м. Я растила его практически одна. Виктор, по его словам, пропадал на работе с утра до ночи. Я тоже работала — только параллельно стирала, готовила, проверяла уроки, водила на кружки.
Когда Максим пошёл в школу, я устроилась логистом в транспортную фирму. Сорок тысяч в месяц. Виктор получал в десять раз больше. Но продукты покупала я. Коммунальные платежи оплачивала я. Одежду себе — тоже за свои.
— Мои деньги работают, — говорил он. — Их трогать нельзя.
Я и не трогала. Восемнадцать лет. Из моих сорока тысяч уходило всё: еда, счета, школа, секции. На себя — ничего. Я отвыкла что-либо покупать для себя. Последнее платье приобрела четыре года назад, к его дню рождения.
— Цвет ужасный, — оценил он.
Я повесила его в шкаф и больше не доставала.
Виктор вообще любил выносить вердикты. Особенно при посторонних.
На каждом семейном сборе — а они случались не реже четырёх раз в год — находился повод. При его матери:
— Оксана пересолила. Мам, у неё руки не оттуда растут.
Среди друзей:
— Жена у меня золотая! Только готовит посредственно. И со вкусом в одежде беда, сами видите.
И смеялся — громко, с размахом. Остальные тоже улыбались. Ведь это же шутка. Разве нет?
Не меньше пяти раз в год. За двадцать два года — больше сотни публичных насмешек. Я запоминала не все, только те, после которых пылали уши.
На Новый год, три года назад, при его деловых партнёрах он произнёс слова, которые я помню до сих пор.
