…при его деловом партнёре Сергееве и супруге Сергеева он вдруг произнёс:
— Оксана, тебе бы хотя бы базовый макияж освоить. Посмотри на Марию — вот это я понимаю, женщина следит за собой.
Мария смутилась, щёки у неё вспыхнули. Сергеев уставился в тарелку. А я, как обычно, растянула губы в привычной улыбке. Потому что за годы научилась не реагировать.
Больше сотни таких выпадов. Со временем человек ко всему притупляется.
Но одно дело — слушать насмешки про «нелепый цвет блузки», и совсем другое — увидеть то, что открылось мне в ноябре.
Я стояла у раковины, домывая кружки после ужина. Его телефон лежал на столе экраном вверх — редкость, он всегда переворачивал его. В этот раз забыл.
Сообщение высветилось само.
Номер без имени. Текст короткий: «Витюша, скучаю. Когда приедешь?»
Витюша.
Так его никто не называл. Для меня он был Виктор. Для матери — Витя. Приятели звали Витёк. Но это уменьшительно-ласкательное — чужое, липкое — я видела впервые.
Я взяла телефон. И удивилась: пальцы были спокойны, без дрожи. Открыла диалог.
Переписка тянулась восемь месяцев. Фото, голосовые сообщения, россыпь сердечек. Юлия. Тридцать один год. Тренер по фитнесу. На снимках — безупречные зубы, бронзовый загар, идеально очерченные плечи.
Восемь месяцев он якобы ездил «к поставщикам». Дважды в неделю. Примерно шестьдесят с лишним выездов. Каждый — по три-четыре часа. Если сложить — около двухсот пятидесяти часов. Двести пятьдесят часов моего мужа принадлежали другой.
Я аккуратно вернула телефон на место, так же экраном вверх. Домыла посуду. Протёрла столешницу. Повесила полотенце.
А потом опустилась на пол — прямо у холодильника. Поджала колени к груди, как ребёнок.
Восемь тысяч приготовленных ужинов. Миллион четыреста — стартовый капитал. Двадцать два года брака. И всё это перекрывается фразой: «Витюша, скучаю».
Слёз не было. Я считала плитку на полу. Четырнадцать рядов по восемь. Сто двенадцать квадратов. Я сама выбирала эту бежево-коричневую мозаику и сама платила мастеру — двенадцать тысяч из личных накоплений.
Сто двенадцать плиток. И ни одна не принадлежит мне по-настоящему. В этой квартире я будто обслуживающий персонал с обручальным кольцом.
Я поднялась, вымыла руки и легла спать.
Наутро, когда Виктор был в душе, я быстро сфотографировала экран — три скриншота. Переслала себе и подчистила следы. Действовала хладнокровно, будто сверяла накладные на складе. Я ведь логист — привыкла к точности.
За неделю до юбилея я вернулась домой раньше — в четверг, около трёх. И удивилась: Виктор оказался дома. Обычно по четвергам он «работал с поставщиками».
Я сняла обувь бесшумно. Не нарочно — просто за годы научилась входить тихо, не хлопать дверями, не обозначать своё присутствие.
Из комнаты доносился его голос. Весёлый, живой. Таким тоном он со мной не говорил уже лет десять.
— Да, малыш. На юбилее скажу. При всех. Пусть все услышат.
Я остановилась у стены, спиной к обоям, которые сама выбирала.
— Будет человек двадцать два. И она там будет. Я поднимусь и объявлю. Хватит. Двадцать два года тянул эту лямку.
Пауза. Смех — лёгкий, свободный.
— Юль, не начинай. Чего тебе бояться? Квартира оформлена на меня, деньги тоже. Что она получит? Свои сорок тысяч накоплений и «бабушкино наследство». Всё.
«Бабушкино наследство» — так он назвал мамину квартиру. Ту самую, которую мы продали за миллион четыреста и на эти деньги запустили его бизнес.
Я стояла ещё с минуту. Он не подозревал, что я дома. Рассказывал, как они встретят Новый год в Турции. На средства, выросшие из проданной маминой квартиры.
Я тихо обулась, вышла и прикрыла дверь без щелчка.
И направилась в банк.
Общий счёт мы открыли семь лет назад. Виктор настоял — «на всякий случай». Туда он перевёл деньги от продажи одной торговой точки. Я ежемесячно добавляла по пять тысяч. За семь лет — четыреста двадцать тысяч моих.
Всего на счёте лежало три миллиона двести. Остальное — его прибыль. То есть наше общее. То есть деньги, начавшиеся с маминой квартиры.
В банке я провела почти сорок минут. Менеджер внимательно сверяла бумаги. Я выпила три пластиковых стаканчика воды. Ладони были сухими и по‑прежнему спокойными.
Счёт был без ограничений доступа — по его инициативе, «для удобства».
Три миллиона двести тысяч я перевела целиком на личный счёт, который открыла тут же. Подписала документы. Получила подтверждение операции.
Когда вышла на улицу, был март. Снег ещё не сошёл, но солнце уже грело по‑весеннему. Я смотрела на свои руки — короткие ногти, огрубевшая кожа. Этими руками я восемнадцать лет шинковала салаты, мыла полы, вкладывала в его карман выглаженный платок.
Двадцать два года. Три миллиона двести. Мамина квартира.
Я убрала телефон в сумку и пошла закупать продукты к юбилею. Четыре салата, горячее, два пирога, мясная нарезка.
Готовила два дня — спокойно, методично. Он расхаживал по квартире, раздавал указания, крутил на пальце перстень. Я молча кивала, нарезала, ставила в духовку.
В пятницу вечером, накануне торжества, он неожиданно направился на кухню.
