Он появился на кухне без стука. Я как раз вынимала из духовки румяные пироги — жар обжигал ладони даже сквозь прихватки. На тесто ушло почти два часа: сначала замесить, потом терпеливо вымесить до гладкости. Ещё сорок минут — раскатать пласты. Три килограмма яблок я очистила обычным ножом, по одному, аккуратно снимая кожуру. Овощечистки у нас больше не было — Виктор когда‑то выбросил её, назвав «бесполезной ерундой».
Он окинул противень взглядом и поморщился.
— Слой слишком толстый. Мама делала тоньше.
Его мама. Та самая, что наведывалась раз в год и неизменно вздыхала: «Витенька, ты опять похудел? Оксана тебя совсем не кормит?»
Я ничего не ответила. Просто накрыла выпечку полотенцем, чтобы не заветрилась.
— И ещё, — продолжил он, устраиваясь на табурете и уже листая что‑то в телефоне. — Купи нормальное вино. Не эту дешёвку. Придут партнёры, люди серьёзные.
— Нормальное — это от полутора тысяч гривен за бутылку, — спокойно подсчитала я. — Нас двадцать два человека. Минимум восемь бутылок. Это около двенадцати тысяч.
Он поднял глаза.
— И что?
— Платить тоже из моих?
Взгляд у него стал таким, будто я сказала неприличность.
— Из общих. Я же для семьи стараюсь. Оксана, не начинай.
«Общие». За двадцать два года он ни разу не принёс домой бутылку вина, купленную на собственные деньги. Общими у нас были только мои.
Я всё-таки купила восемь бутылок — вышло одиннадцать тысяч шестьсот гривен. Оплатила своей картой. Он даже не поинтересовался балансом. И за два дня ни разу не проверил счёт. Зачем? Деньги ведь всегда «на месте».
Суббота. Пять вечера. Наши двадцать два года.
Я начала накрывать стол ещё днём. Белая скатерть — мамина, единственное, что осталось от той квартиры. Двадцать четыре тарелки: наши и две, одолженные у соседки. Приборы, бокалы, салфетки. Четыре больших салатника. Курица в сливочном соусе — четыре противня, по шесть порций каждый. Два пирога: с капустой и сладкий, яблочный. На одни яблоки ушёл целый час.
Гости пришли все до единого. Партнёры Виктора с жёнами, двоюродный брат из Саратова, соседи. И Надежда — моя единственная приглашённая, мой человек.
Виктор надел тёмно‑синий костюм, свежую белую рубашку. Перстень на пальце сверкал. Он улыбался, крепко жал руки, обнимал, громко смеялся. Образцовый хозяин, уверенный в себе мужчина, счастливый супруг с двадцатидвухлетним стажем.
Я стояла в коридоре в своём единственном приличном платье — чёрном, простом. Не в том, что он называл «дурацким цветом». Это я купила три года назад на распродаже за две тысячи.
Первый час прошёл спокойно. Тосты, звон бокалов, одобрительные возгласы. Салаты хвалили мне. Квартиру — ему. Его бизнес — тоже ему. Я носила блюда, убирала использованные тарелки, подливала вино.
В половине десятого Виктор поднялся. Постучал вилкой по бокалу. Разговоры стихли. Двадцать два взгляда устремились на него.
Он прокашлялся, машинально покрутил перстень.
— Друзья, сегодня у нас юбилей. Двадцать два года вместе.
Аплодисменты. Кто‑то выкрикнул «Горько!». Я осталась у стены, рядом с пирогами.
— Срок немалый, — продолжил он, и голос его стал другим — лёгким, игривым, тем самым, каким он разговаривал по телефону с Юлией. — И я хочу быть честным перед вами.
Повисла пауза. Надежда посмотрела на меня. Я не шелохнулась.
— Я встретил другую женщину. Нашёл лучше. Она моложе, красивее, веселее. Я ухожу к ней.
Тишина стала плотной, почти осязаемой. Кто‑то осторожно поставил бокал — стекло тихо звякнуло.
Он смотрел на меня, ожидая сцены — слёз, крика, истерики. Двадцать два года он видел, как я молчу, и был уверен, что и сейчас будет так же.
— Оксана — хороший человек, — добавил он. — Но жизнь одна. Я выбираю своё счастье.
Брат из Саратова уткнулся в тарелку. Жена его партнёра сжала салфетку так, что побелели пальцы.
Я стояла прямо, как всегда. Спина ровная, руки вдоль тела. Коротко подстриженные ногти, пересушенная кожа.
Я знала. Услышала разговор три дня назад. И три дня готовилась. Не к слезам — к ответу.
Но пока молчала.
Семь долгих минут никто не произнёс ни слова. Виктор налил себе вина, выпил залпом. Перстень звякнул о стекло.
И вдруг зазвонил его телефон.
Он взглянул на экран — банк.
— Да? — ответил он.
Я наблюдала, как за полминуты краска сошла с его лица. Румянец исчез, кожа побледнела до мела.
— В смысле — ноль? — переспросил он. — Как ноль? Там было три миллиона!
Теперь гости слушали особенно внимательно.
Он медленно повернулся ко мне. Телефон дрожал в руке.
— Оксана. Что ты сделала?
Я шагнула вперёд. Всего один шаг. Подняла на него глаза — он выше меня почти на голову.
— Я перевела деньги, — произнесла я ровно, без дрожи, как будто сверяла отчёт на работе. — Все три миллиона двести. На свой личный счёт.
