— Мне пятьдесят три, а я всё ещё интересен молодым, — Олег развернулся к зеркалу боком и втянул живот, придирчиво разглядывая отражение.
Я в этот момент стояла в прихожей, удерживая четыре тяжёлых пакета из супермаркета. После восьмичасовой смены в бухгалтерии оборонного предприятия, после тряской маршрутки и ещё десяти минут пешком от остановки пальцы почти не слушались — ручки пакетов так впивались в кожу, что к вечеру на ладонях проступали багровые полосы. И так — каждый день, без исключений.
Двадцать семь лет я тянула на себе этот дом. Моя зарплата — пятьдесят восемь тысяч в месяц. Деньги небольшие, особо не развернёшься. Но на продукты, коммунальные платежи, его сигареты и прочие «необходимости» хватало. Раньше — точно хватало.
Три года назад Олега сократили из автосалона. Всем он представлялся менеджером по продажам, хотя в трудовой книжке значилось куда проще — продавец. В день увольнения он уверенно заявил: месяц — и найдёт новое место. Потом срок сдвинулся на два месяца. Потом — «после Нового года». С тех пор прошло уже три Новых года. Работу он так и не отыскал. Зато появилась привычка — подолгу вертеться перед зеркалом, проверяя, как сидит очередная рубашка.
— Мне нужна новая сорочка, — бросил он, не поворачиваясь. — В «Мегамолле» видел. Тёмно-синяя, по фигуре. Четыре с половиной тысячи.
По фигуре — на тот самый живот, который предательски выпирает, стоит ему присесть.
Я молча опустила пакеты, разулась и прошла на кухню.
— У нас нет лишних четырёх с половиной тысяч.
Он возник в дверях, опёрся плечом о косяк.
— Оксан, ты же понимаешь, мужчине важно выглядеть достойно. Не могу же я ходить в старье.
Мужчина, который уже три года не принёс в дом ни гривны. Мужчина, спящий до десяти утра, пока я выхожу в семь. Мужчина, который по вечерам лежит перед телевизором и поучает меня, как правильно жарить котлеты.
— Нет, — повторила я спокойно. — На рубашку денег нет.
Он раздражённо повёл плечами и ушёл. Через минуту из комнаты донёсся гул телевизора — футбол.
Я занялась ужином: нашинковала лук, разогрела сковороду, слепила шесть котлет из фарша по акции. Запах лука въелся в кожу так, что даже к ночи не выветрился.
Рубашку он всё равно купил. Спустя два дня я наткнулась на пакет, спрятанный за зимними куртками в шкафу. Тёмно-синяя, узкая, с мелкими пуговицами. Ценник аккуратно срезан. Откуда появились деньги — он не объяснил. Я не стала допытываться. Подумала: может, занял у кого-то. Или что-то продал. В конце концов, не моё дело.
А затем начались его «прогулки». Вторник, четверг, суббота — будто по расписанию. В семь вечера он выходил из квартиры, я специально смотрела на часы над плитой. Возвращался около одиннадцати, иногда ближе к половине двенадцатого. От него тянуло чужими духами — сладкими, с ягодной ноткой. Я такими не пользуюсь. Да и зачем мне парфюм на заводе?
Сорок восемь вечеров подряд я лежала в темноте, глядя в потолок и считая трещины. Прислушивалась к щелчку замка. Он входил тихо, сразу направлялся в ванную и по пятнадцать минут стоял под душем, словно старательно смывал с себя чужой запах. Потом устраивался спать на диване в гостиной.
Четыре месяца. Сорок восемь ночей. И ни одного вопроса с моей стороны.
В субботу утром позвонила Наталия. Голос у неё дрожал — так бывает, когда человек не хочет приносить дурные новости, но понимает, что обязан.
— Оксан, я вчера была в «Васаби», на Ленинском. С дочкой.
— И?
Она замолчала на секунду, тяжело выдохнула.
— Твой Олег там ужинал. С молодой. Лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, стройная, в коротком платье. Он заказывал ей суши. Четыре сета.
Четыре набора в «Васаби» — это шесть, а то и семь тысяч за вечер. А я в прошлом месяце экономила на сырках для внука: брала обычный творог вместо «Растишки», потому что разница ощутимая. Сто двадцать против сорока — если покупать через день, выходит приличная сумма. Я всё считала.
— Может, коллега? — слова прозвучали фальшиво даже для меня самой.
— Оксан… — тихо произнесла Наталия. — Он целовал ей руку. У входа. Я из окна видела, когда уходила. Они стояли у такси. Он открыл дверцу и поднёс её ладонь к губам. Прямо как в фильме.
Целовал руку. За двадцать семь лет брака он ни разу не поцеловал мою — ни в день свадьбы, ни когда я родила, ни тогда, когда вытаскивала нас из долгов после его первого увольнения четырнадцать лет назад. Тогда я подрабатывала по вечерам, вела бухгалтерию для трёх предпринимателей подряд, пять месяцев без выходных. А он в это время «искал себя».
— Спасибо, Наталия, — сказала я тихо и аккуратно положила трубку на стол, чувствуя, как внутри что‑то окончательно ломается.
