— Перелёт на двоих — тридцать четыре тысячи. Бутик с парфюмом — ещё восемнадцать. Если сложить всё за полтора года, выходит триста восемьдесят тысяч. И это без учёта кредита, который оформлен на меня — сто сорок шесть.
Я аккуратно расправила бумаги и положила их на стол — между миской с салатом и корзинкой с хлебом. Листы легли ровно, будто отчёт перед проверкой.
— Все эти суммы списаны с моей зарплаты, — сказала я так же ровно. — Пятьдесят восемь тысяч в месяц. Он уже три года нигде не работает. Ни копейки в дом не принёс. А девушке двадцати восьми лет — больше полумиллиона.
Олег резко поднялся. Ножки стула с визгом проехались по линолеуму.
— При отце это устраивать? Ты в своём уме?!
— Ты ведь сам начал при всех. Хвастался тоже при всех. Значит, и слушать будете вместе.
Юлия застыла с вилкой в руке. Максим откашлялся, глядя в тарелку. Артём сидел неподвижно, будто его это не касалось.
— И самое занятное, — я переплела пальцы, удерживая спокойствие, — София его бросила ещё в январе. Сразу как только рестораны и подарки закончились. Он сам мне это рассказал. Ночью. Сидел в ванной и думал, что я сплю.
Олег побледнел так, что стало видно каждую морщину. Губы шевелились, но звука не было.
— Молодость ей нравилась, — я перевела взгляд на свёкра. — Пока за ней стояли мои деньги. Деньги исчезли — исчезла и «любовь».
Сергей Петрович медленно надел очки, долго и пристально смотрел на сына, потом поднялся и вышел на балкон. Дверь за ним закрылась почти бесшумно.
Олег скомкал салфетку и, не глядя ни на кого, ушёл в комнату. Дверь хлопнула так, что бокалы задребезжали, а по скатерти расползлось пятно вина.
Мы остались четверо. Тишина давила. Только холодильник гудел в углу.
— Оксан… это правда? Больше полумиллиона? — первой нарушила молчание Юлия.
— Пятьсот двадцать шесть тысяч. Я пересчитывала дважды. Я бухгалтер, Юль.
— Он же уверял, что у него удалённые проекты…
— Три года лежания на диване — вот и все проекты.
Максим молча налил себе воды. Артём вышел из кухни, даже не повернув головы.
Я начала убирать со стола. Собрала тарелки, вымыла салатницы, противень, бокалы. Движения были чёткими, автоматическими — как будто ничего не произошло.
Через десять минут Сергей Петрович вернулся. Ни слова не сказав, обулся, взял куртку. На пороге остановился и посмотрел на меня. Я ждала — осудит или поддержит. Но он лишь коротко кивнул и вышел.
Юлия задержалась. Уже в прихожей крепко сжала мою ладонь.
— Ты должна была раньше сказать. Я бы ему сама мозги вправила.
— Это была моя борьба, Юль.
— Теперь уже нет, — покачала она головой. — Теперь это касается всех.
Когда дверь за последним гостем закрылась, я вернулась на кухню. Села на табурет и долго смотрела на багровое пятно, расползшееся по скатерти и коснувшееся банковской выписки. Слёз не было. Только пустота. Из комнаты не доносилось ни звука — Олег заперся и молчал.
Прошло два месяца. Олег живёт у матери. Забрал два чемодана и несколько пакетов с одеждой. Синюю рубашку оставил — она по‑прежнему висит в шкафу. Каждый раз, когда тянусь за пальто, вижу её. Порой хочется выбросить, но не трогаю. Пусть напоминает.
Кредит выплачиваю я. Сто сорок шесть тысяч — по четырнадцать шестьсот ежемесячно. Впереди ещё десять платежей. Десять месяцев я буду перечислять банку деньги за чужие ужины, украшения и гостиничные номера. Каждый раз, когда приходит уведомление о списании, я открываю приложение и смотрю на эту строку. И всякий раз внутри что-то болезненно сжимается.
Юлия звонит каждую неделю. Говорит, что я поступила правильно. Рассказывает, что Олег у матери ходит в старом свитере и жалуется, будто я его «опозорила».
Сергей Петрович не выходит на связь. Не понимаю — сердится на меня или на сына. Ему семьдесят шесть, и я до сих пор вижу перед глазами, как он стоял на балконе в октябрьском холоде.
Наталия принесла медовик и сказала: «Давно пора было». Возможно. Я не уверена.
Олег писал трижды: «Нам нужно поговорить». Я не ответила. Потом пришло сообщение: «Без меня тебе будет тяжело». Но мне и с ним было тяжело — только он этого не замечал двадцать семь лет.
В квартире теперь тихо. Никто не крутится перед зеркалом, не просит денег на новую рубашку, не приносит с собой запах чужих духов. Двери больше не хлопают в одиннадцать вечера.
Иногда я сижу на кухне и думаю: стоило ли выносить это при всех? Может, надо было поговорить наедине. Не при пожилом свёкре. Не при племяннике.
А потом вспоминаю, как он, сытый и довольный, с бокалом в руке и в рубашке, купленной на мои деньги, произнёс: «Мне пятьдесят три, а я всё ещё нравлюсь молодым».
Нравился. Пока за спиной были мои средства.
Я тогда перегнула палку?
Или он сам подтолкнул меня к этому?
