«Мы же семья». Тогда эта фраза прозвучала почти невинно. А потом я ещё долго прокручивал её в голове и поражался, как три обычных слова могут год за годом набирать такой вес. Со временем они будто материализовались — в мешки, сложенные в наш подвал, в чужие запасы, выращенные моими руками.
На следующий сезон Олег уже попросил не три, а четыре мешка. Через год — пять. Юлия, как он объяснил, «распробовала настоящую картошку».
Каждый раз, когда разговор заходил об этом, я невольно искал глазами Оксану. И всякий раз её взгляд будто предупреждал: только не начинай.
Но на четвёртый год я всё-таки начал.
Вечером, когда дети улеглись, я сказал на кухне:
— Оксан, ты ведь понимаешь, что это странно?
— Что именно? — она даже не сразу оторвалась от телефона.
— Олег. Его мешки. Это уже традиция какая-то.
Она вздохнула и посмотрела на меня тем самым взглядом — усталым, будто слышит одно и то же.
— Сергей, это мой брат.
— Я в курсе. Но мы пашем с апреля по сентябрь. А он приезжает — и просто увозит.
— Он не увозит. Он просит.
— Просит четвёртый год подряд, одними и теми же словами. Это уже не просьба, а ежегодная процедура.
Она помолчала, потом ответила тихо, но твёрдо:
— Когда мне было семнадцать, и мама уехала к бабушке почти на три месяца, он каждый день после смены заезжал ко мне. Проверял, поела ли я, приносил продукты, помогал по дому. Почти без выходных. Он тогда всё своё отложил.
Этот довод всплывал каждый раз. И каждый раз он обезоруживал. Для Оксаны это была не картошка. Это был долг, память, ощущение, что родные обязаны друг другу.
А у меня внутри всё давно сдвинулось в другую сторону. Для меня вопрос был уже не о родстве, а о справедливости.
Пятый год. Лето выдалось тяжёлым — жара стояла неделями. Дождей почти не было. Насос сломался в самый неподходящий момент, а новый стоил немало: Софии нужно было продлённое пребывание в садике, Максим пошёл в секцию плавания, Оксане задержали зарплату за июль. Я таскал воду ведрами — по двадцать, а то и больше ходок от колодца за вечер. После таких «тренировок» спину сводило так, что до утра не разогнуться.
В тот сентябрь Олег попросил уже шесть мешков.
— Юлия теперь деруны жарит постоянно. Расход увеличился, — сказал он с лёгкой улыбкой.
Деруны. Из той самой картошки, которую я спасал от засухи.
Ночью, почти шёпотом — Максим за стеной листал книгу:
— Оксан, я правда больше не тяну.
— Серёж…
— Шесть мешков — это почти четверть урожая. Я всё лето бегаю с вёдрами, а он открывает багажник — и через двадцать минут уезжает.
— Он мой брат.
— А я тебе кто?
Она не обиделась. Просто замолчала — растерянно. Для неё муж и брат существовали в разных плоскостях, которые не должны пересекаться. Но каждый сентябрь они сталкивались — аккурат посреди нашего огорода.
— Я не прошу ссориться с ним, — сказал я уже спокойнее. — Просто признай, что это несправедливо.
Она села на край кровати, обняла колени.
— Я понимаю… Но если я откажу, он не поймёт. Мама обидится. А Юлия будет смотреть своим этим взглядом.
— Каким?
— Когда человек молчит, но всем видом показывает, что ты поступил неправильно.
Я прекрасно знал этот взгляд. Юлия владела им в совершенстве.
Шестой год. Двадцать четвёртое сентября. Снова осень, снова багажник, снова пять мешков. И в тот раз я впервые сел с блокнотом и начал считать. Сколько всего мы отдали за эти годы? Сколько это стоит, если перевести в деньги? И самое главное — сколько дней моей жизни ушло на то, чтобы кто-то раз в год забирал часть результата?
Посадка, две прополки, два окучивания, полив, сбор — если сложить всё вместе, набегало около двух недель чистой работы за сезон. И примерно четверть этого времени я фактически трудился на Олега.
Когда я увидел цифры на бумаге, внутри что-то окончательно щёлкнуло.
