Кондиционер тихо тянул воздух, добавляя к запаху бумаги едва уловимую химическую нотку. Олег Игоревич аккуратно выровнял стопку листов, кашлянул в кулак и заговорил — сухо, без пауз и акцентов, словно текст перед ним был не чьей‑то последней волей, а обычным служебным документом, который он зачитывает уже сотый раз.
Квартира на Садовой улице — Тарасу Игоревичу. Загородный дом — Оксане Руслановне. Далее последовал подробный перечень обстановки: кому сервант, кому столовый гарнитур, кому посуда. Я слушала отстранённо, почти безучастно. На что я могла рассчитывать? Я — дальняя родственница, почти посторонний человек. Разве что пара книг. Галина всегда дорожила своей библиотекой.
Лист был перевёрнут с тихим шелестом.
— Денежный вклад в размере…
И вдруг прозвучало моё имя.
Тишина в кабинете стала плотной, ощутимой. Даже ровное жужжание кондиционера показалось громче. Тарас медленно повернулся в мою сторону. Оксана тоже взглянула — её глаза были холодны и внимательны. От этого взгляда я машинально опустила голову. Мои ладони лежали на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что кожа на костяшках побелела.
Сумму нотариус назвал тем же бесстрастным тоном, каким до этого распределял мебель и украшения. Цифры не сразу сложились в осмысленное значение. Я мысленно повторила их, будто проверяя, не ослышалась ли. Галина, оказывается, годами откладывала эти деньги, никому не сообщая, и завещала их мне.
Дальше чтение продолжилось, но я уже почти ничего не воспринимала. Брошь — Оксане. Часы деда — Тарасу. Какие‑то мелочи, украшения, формальности.
Оставшиеся процедуры заняли около двадцати минут: подписи, отметки, разъяснение сроков вступления в наследство. Тарас поставил подпись первым, коротко кивнул Олегу Игоревичу и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь — без стука, без лишнего шума. И эта осторожность почему‑то резанула сильнее, чем если бы он хлопнул.
Оксана расписалась следом, убрала экземпляры в сумку и поднялась. Перед уходом она посмотрела на меня.
— Что ж, поздравляю, — произнесла она с улыбкой, которая так и не коснулась глаз.
Её ладонь оказалась холодной и сухой; рукопожатие — коротким, формальным.
— Видимо, Галина Васильевна очень тебя ценила, — добавила она, и в этом «видимо» прозвучало больше, чем в любых прямых словах.
Она развернулась и направилась к выходу, оставляя меня под тяжёлым, неподвижным светом кабинета.
