Дверь за Оксаной тихо закрылась, и в помещении воцарилась деловая тишина. Я осталась наедине со Станиславом Игоревичем. Он аккуратно выравнивал бумаги, складывая их в папку с сосредоточенностью человека, у которого расписан весь день.
— Подождите минуту, — произнёс он, не глядя на меня.
Он исчез в соседнем кабинете и вскоре вернулся, держа в руках плотный конверт. Положил его передо мной поверх стола.
— Галина Васильевна просила передать это лично вам. Не для протокола.
Конверт был из плотной белой бумаги. Моё имя — «Софии» — выведено знакомым почерком, крупно, с нажимом, будто она старалась, чтобы ни одна буква не потерялась.
Я молча убрала его в сумку, поставила подписи там, где указали, и вышла в коридор.
Там уже никого не было — Тарас и Оксана ушли. Вдоль стены тянулись жёсткие деревянные стулья, под стеклом висела репродукция какого‑то безмятежного пейзажа. Воздух пах бумагой и старым линолеумом. В конце коридора светилось окно, за которым тянулось тусклое апрельское небо.
Я достала конверт. На нём было написано просто: «Соне». Не официально, не полностью — как она всегда меня называла.
Некоторое время я только держала его в руках, затем осторожно вскрыла.
Внутри лежал один лист кремовой плотной бумаги, сложенный пополам. Почерк — крупный, неровный, местами будто провалившийся вглубь строки. Видно было, что писать ей было непросто: последние месяцы суставы у неё болели всё сильнее.
Я развернула лист и стала читать, медленно, иногда всматриваясь в строчки.
«Соня. Я не умею говорить о таком вслух, поэтому пишу. Ты приходила не по случаю и не из обязанности. Просто приходила. Снимала пальто, садилась на кухне, пила со мной чай. Иногда мы молчали, иногда спорили. Ты не жалела меня и не притворялась, что мне не восемьдесят и что всё в порядке. Ты просто была рядом — так, будто это естественно. Для меня это значило больше, чем ты думаешь. Я никогда не умела благодарить. Но хочу, чтобы ты это знала. Галина».
Под текстом стояла подпись, а ниже виднелось ещё несколько слов, дописанных позже, другим оттенком чернил.
