Сверху лежала квитанция за обучение, сдвинутая к самому краю стола, будто от одного прикосновения могла сорваться вниз.
— Здорово, Макс. Поздравляю, — произнес Артём спокойно, почти без интонации. — Что за машина?
— BMW! X5! — Максим едва не захлебывался восторгом. — Кожа в салоне, мощь такая, что с ума сойти можно. Приедешь — прокачу, сам поймешь! Отец сказал: настоящий мужик должен ездить именно на такой. А не на моем прежнем ведре…
— Приеду, — ответил Артём. — Конечно, посмотрю.
Он завершил разговор и медленно откинулся на спинку стула. Нет, его не задевала сама машина. К чужим покупкам он никогда не испытывал зависти, не умел страдать из-за вещей и ценников.
Болело совсем в другом месте. В той невидимой, но все глубже расходящейся трещине, которую Дмитрий — человек, которого Артём целых десять лет считал отцом, — окончательно расширил этим подарком.
В памяти вдруг всплыл вечер, когда они с мамой впервые вошли в этот дом. Артёму тогда было двенадцать: тонкий, неловкий подросток с испуганным взглядом и слишком большими для худого лица глазами.
Дмитрий казался ему огромным, уверенным, почти несокрушимым. В тот самый день он занес в его комнату новенький компьютер, поставил его на стол и, хлопнув мальчика по плечу, сказал: «Ну что, боец, будем привыкать. Ты мужчина, я мужчина — как-нибудь договоримся».
И ведь договорились. Дмитрий показывал ему, как держать молоток и ровно забивать гвозди, брал с собой на хоккей, садился рядом над тетрадями и объяснял алгебру.
Когда в школе у Артёма начались неприятности с одноклассниками, именно Дмитрий пошел разговаривать с директором и завучем. Не Марина, не кто-то со стороны — он.
В ту ночь Артём, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал, шептал сквозь слезы: «У меня теперь есть папа». И тогда он действительно в это верил.
Первая настоящая трещина появилась позже, когда Артём поступил в медицинский.
К тому времени Максим уже окончил какой-то платный вуз, куда его без особых усилий устроил Дмитрий, и числился менеджером в компании отцовского приятеля. Работа эта больше походила на красивую запись для приличия, чем на настоящий способ зарабатывать. Дмитрий регулярно помогал сыну деньгами, закрывал его расходы, оплачивал счета, покупал ему одежду.
Артём же с первого курса очень хорошо понимал, чего стоят деньги. Он видел, как Марина набирается смелости, чтобы попросить у Дмитрия на его учебу, как заранее сжимается, как потом отказывает себе в мелочах и старается растянуть каждую гривну.
Он видел и другое: каждый раз, протягивая деньги, Дмитрий делал это так, словно совершал благотворительный подвиг. И почти неизменно добавлял: «Но это последний раз. Артём должен понимать: я ему, по сути, никто».
Артём уже не мог вспомнить, в какой момент перестал произносить слово «папа». Возможно, это случилось в тот день, когда он случайно услышал фразу, брошенную Дмитрием в разговоре с приятелем: «Да это сын жены. Живет у меня припеваючи. Ничего, доучится — съедет».
Тогда Артём не устроил сцены. Не спросил, не возразил, даже не хлопнул дверью. Он просто вышел в коридор, остановился у вешалки, где висела его куртка, и долго смотрел на фотографии в рамках. На них они были втроем: он, мама и Дмитрий. Дмитрий обнимал его за плечи и улыбался так, будто этот мальчик действительно был частью его жизни.
Вечером, когда Артём вернулся из университета, Марина стояла у плиты и готовила ужин. Она выглядела измученной: лицо осунулось, под глазами легли темные тени. Артём даже не снял куртку — прошел на кухню и сел напротив нее.
— Мам, — негромко начал он. — Я нашел подработку. В частной клинике. Буду брать вечерние смены.
— Ты и так почти не спишь, — Марина не повернулась к нему. — У тебя скоро экзамены.
— Ничего. Надо закрыть долг за учебу. До конца месяца нужно внести шестьдесят тысяч.
Марина застыла. Ее плечи сначала напряглись, потом медленно опустились, будто она слишком долго несла неподъемный груз и вдруг поняла, что больше не выдерживает.
— Я поговорю с Дмитрием, — сказала она тихо.
— Не надо, — Артём сам услышал, насколько резко прозвучал его голос. — Мам, пожалуйста, не надо. Я больше не хочу ничего просить у… у него. Я заработаю сам.
— Артём, одному тебе не вытянуть. Это очень большая сумма.
— Вытяну, — он поднялся, подошел к ней и положил ладони ей на плечи. — Справлюсь. Только перестань ради меня просить. Хорошо? Я вижу, как тебе это дается. Десять лет вижу. Хватит.
Марина обернулась и посмотрела на сына. В его взгляде было то же упрямое, почти взрослое выражение, с которым он когда-то, в двенадцать лет, сказал ей: «Не плачь, мама. Мы сами справимся». Только теперь он и правда вырос, стал выше, шире в плечах, тверже.
— Он Максиму машину подарил, — вдруг вырвалось у нее.
— Знаю. Макс уже звонил, хвастался.
— Артём… — Марина запнулась. — Тебе не больно?
Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Больно? Нет, мам. Больно бывает, когда еще чего-то ждешь. А я давно перестал, — он отпустил ее и отошел к окну. — Я ему никто. Он мне тоже никто. Все честно.
— Он ведь не всегда был таким, — прошептала Марина, словно пыталась оправдаться не перед сыном, а перед самой собой за выбор, сделанный много лет назад.
— Был, мам. Просто раньше я был ребенком, и мне очень нужно было верить в обратное. А теперь я вырос, — Артём повернулся к ней лицом. — И я не позволю, чтобы ты из-за меня унижалась перед ним. Я сам. Правда. Я стану врачом, встану на ноги. И тогда мы с тобой… тогда будем жить так, как захотим. Без этого всего.
Он повел рукой вокруг — по кухне, по дому, по уюту, который выглядел теплым только снаружи, а внутри был чужим, купленным и каждый раз предъявляемым как счет.
Марина заплакала. Без громких рыданий, почти беззвучно — просто слезы покатились по щекам. Она обняла сына, который уже был выше ее на голову, и почувствовала, как он едва заметно вздрогнул.
Разговор с Дмитрием все равно произошел. Не потому, что Марина передумала и решила просить у него денег, а потому, что молчать дальше стало невозможно.
Они сидели в гостиной. На столе перед Дмитрием уже стояла рюмка — та самая, к которой он машинально тянулся всякий раз, когда разговор становился неприятным.
— Ты должен оплатить учебу Артёма, — сказала Марина. — И это не просьба.
Дмитрий медленно приподнял бровь. С таким тоном в этом доме к нему обращались редко.
— Это что сейчас было? Ультиматум?
— Это справедливость, — ответила она. — Ты потратил огромные деньги на машину для Максима. Между прочим, это были средства, которые мы откладывали на ремонт. И я тоже их откладывала. А теперь мой сын может вылететь из института из-за долга, потому что оставшуюся сумму мы собрать не можем.
— Твой сын, — с нажимом произнес Дмитрий. — Ты сама это сказала. Твой. Значит, его проблемы — в первую очередь твои.
— Я не могу решить их одна. Моей зарплаты хватает на продукты и коммунальные платежи.
— Тогда обратись к его родному отцу. Он где вообще? — Дмитрий усмехнулся, и в его голосе уже слышалась ядовитая насмешка.
