Я бережно коснулась кончиками пальцев холодной полировки бабушкиного трюмо. Казалось, в этом старом зеркале застряли все мои годы: вот я совсем девчонка, с огромными смешными бантами, нетерпеливо жду, когда бабушка Татьяна Михайловна откроет свою заветную шкатулку и вынет оттуда янтарные бусы. Вот — я же, только уже подросток, вся в слезах после проваленного экзамена. А вот теперь передо мной стояла взрослая тридцатилетняя женщина, до последнего убежденная, что сумела выстроить вокруг себя надежную, почти неприступную крепость.
Моя двухкомнатная квартира в старом доме на Васильевском острове была предметом моей особой гордости. Потолки — такие высокие, что воздух в комнатах казался просторнее. Лепнина, которую я когда-то отмывала буквально зубной щеткой. Скрипучий, видавший многое паркет, в котором для меня было больше тепла, чем в любом новом ремонте. Бабушка оформила дарственную, когда мне исполнилось двадцать три. Тогда она сказала фразу, которую я запомнила на всю жизнь:
— Анастасия, запомни хорошенько: у женщины обязательно должен быть свой угол. Своя земля под ногами. Чтобы никогда не пришлось унижаться и просить у чужих людей разрешения остаться.
В тот момент я даже представить не могла, что ее слова окажутся не просто мудрым наставлением, а почти пророчеством. И сбудется оно куда быстрее и страшнее, чем можно было ожидать.
С Дмитрием мы встретились до смешного обыденно: в издательстве, где я работала, перестала тянуть вентиляция. Он пришел в синей рабочей робе, от него пахло железом, морозным воздухом и чем-то уличным, настоящим. Но глаза у него были такие мягкие и добрые, что я, человек, привыкший замечать каждую лишнюю запятую, вдруг не смогла сосредоточиться даже на очевидной опечатке.
— У вас здесь книг столько, что скоро кислорода не останется, — сказал он с улыбкой, вытирая ладони тряпкой. — Давайте хотя бы воздух вам верну.
Спустя два месяца он уже безошибочно знал, какой чай я завариваю по утрам. Через полгода его вещи заняли половину моего шкафа. О своем прошлом Дмитрий рассказал почти сразу. Тогда мне показалось — честно, без утайки.
— Я был женат, Анастасия. По молодости, по глупости. Дочке, Валерии, сейчас двенадцать. Бывшая жена характером тяжелая, видеться толком не дает. Но алименты я плачу как положено. Ребенок — это святое.
И я тогда подумала: вот он, порядочный мужчина. Не отмахнулся от дочери, не спрятался за отговорками, хотя его даже на порог не пускают. Если бы я только знала, что это его «святое» однажды затянется на моей шее петлей.
Галина Ивановна, мать Дмитрия, впервые появилась у меня спустя неделю после того, как он окончательно переехал. Она вошла без особого приглашения, огляделась хозяйским взглядом и вместо приветствия провела пальцем по плинтусу.
— Скрипит, — вынесла она приговор. — Димочка, и как ты тут спишь? Это же не жилье, а филиал краеведческого музея. Анастасия, ты уж не обижайся, но современная женщина должна дом делать уютным, а не хранить старье. Все это выбросить бы, положить ламинат, поклеить веселенькие обои, с цветочками…
Я улыбалась настолько вежливо, насколько позволяли стиснутые зубы.
— Это память моей семьи, Галина Ивановна. Мне здесь спокойно и хорошо.
— Ей хорошо, — тяжело вздыхала она вечером за столом, отодвигая в сторону тарелку с пастой, будто я подала ей что-то неприличное. — А моей Валерочке каково? Мать у нее, вертихвостка, нового мужика домой притащила. Девочку почти в коридор вытеснили, за шкафом место выделили. Живет сиротой при живом отце. А Дмитрий-то какой? Он последнюю копейку отдаст. Только своего жилья нет, вот и приходится по чужим углам…
Слово «чужим» в моей собственной квартире резануло так неприятно, что я едва не ответила. Но промолчала. Дмитрий в такие моменты только печально вздыхал и под столом гладил меня по руке. Я принимала это за поддержку. Мне казалось, он со мной.
Когда я узнала, что беременна, Галина Ивановна будто подменилась. Она начала звонить каждый день, приносила домашние пирожки — от одного запаха меня выворачивало из-за токсикоза, но я благодарно брала свертки — и бесконечно сыпала советами.
— Береги внука, Анастасия! Это же наш род продолжается! Теперь мы одна семья, одна кровь. Все старое забудем, начнем по-хорошему.
Я позволила себе поверить. Расслабилась. Купила нежно-голубую краску для маленькой комнаты. Мы с Дмитрием долго выбирали кроватку из светлого дерева, спорили о матрасе, о ночнике, о том, где удобнее поставить комод. Обои с мягкими облаками он клеил сам, сосредоточенно и почти торжественно.
— Вот увидишь, — говорил он, прижимаясь щекой к моему животу, — наш сын будет самым счастливым мальчиком на свете.
В роддом я уезжала спокойно. С ощущением, что дома меня ждут любовь, порядок и новая жизнь.
Выписка оказалась совсем не такой, какой я ее представляла. После кесарева сечения каждый шаг отдавался тупой болью, шов тянул, слабость накатывала волнами, а маленький Матвей почти не переставал плакать. Дмитрий приехал за мной на такси. Он суетился, говорил невпопад, не встречался со мной взглядом и все время теребил телефон в руках.
— Дим, что произошло? — спросила я, когда мы поднимались в лифте. — Ты будто совсем не рад.
— Да нет, что ты выдумываешь! Рад, конечно. Просто на работе завал… и мама… В общем, мама там сюрприз устроила. Тебе понравится.
Слово «сюрприз» прозвучало так, что внутри у меня холодно сжалось.
Дверь распахнулась, и я застыла на пороге. В моей вычищенной до блеска прихожей висел тяжелый запах дешевых сигарет и приторных духов. На полу валялись грязные затоптанные кроссовки с розовыми шнурками. Из кухни раздавался чей-то громкий смех, а следом — звон разбившегося стекла.
— О, наконец-то! — из большой комнаты вышла высокая девица в коротких шортах. И я похолодела: на ней была моя любимая домашняя футболка, подарок близкой подруги. — Пап, ну ты и копуша. Я уже есть хочу.
Я медленно повернулась к Дмитрию. Он стоял с сумками, уткнувшись взглядом в пол.
— Анастасия… тут такое дело… У Валерии дома совсем плохо стало. Отчим ее ударил, мать выгнала. Ей некуда идти. Вообще некуда. Понимаешь?
— И поэтому она оказалась в моей квартире? — собственный голос показался мне чужим: хриплым, тонким, надломленным.
Из кухни выплыла Галина Ивановна, вытирая руки полотенцем. Моим полотенцем.
— Анастасия, ну не будь ты каменной! Ребенок на улице оказался! Мы с Димой поговорили и решили: поживет пока здесь. Временно, конечно. Неделю, может, две. Мать остынет — заберет.
Я ничего не ответила. Просто прошла в детскую. И там перед глазами у меня на секунду потемнело.
Новая кроватка, которую мы с таким трепетом выбирали для Матвея, была отодвинута в темный угол за шкаф. На ее месте стоял старый раскладной диван, заваленный одеждой, пакетами из-под чипсов и глянцевыми журналами. Нежные обои с облаками, которые Дмитрий клеил своими руками, оказались заклеены плакатами с чужими агрессивными лицами.
— А где должен спать мой сын? — спросила я, обернувшись к ним.
— Ой, ну не начинай, — фыркнула Валерия, проходя мимо и нарочно задев меня плечом. — Мелкий все равно с вами будет, в люльке. А мне комната нужнее. Я взрослая, мне учиться надо. Кстати, пап, ты же меня зарегистрировал? Ты говорил, что уже все оформил через Госуслуги, пока она в больнице лежала.
Я медленно посмотрела на мужа.
— Ты… что сделал?
Дмитрий наконец поднял глаза. Но раскаяния в них не было. Там застыло упрямство слабого человека, который уже все решил, но боится признать, какой ценой.
— Анастасия, ей нужна была регистрация для колледжа. Без нее документы не брали, понимаешь? Я здесь прописан. Значит, имел право зарегистрировать своего ребенка. Это же формальность, бумажка, юридическая мелочь. Мы же семья…
— Уходите, — сказала я.
— Что ты сейчас сказала? — Галина Ивановна театрально прижала ладони к груди.
— Вон из моей квартиры. Все. Немедленно. Валерия — к матери. Вы, Галина Ивановна, — к себе в Полтаву. А ты, Дмитрий, сам решай, с кем остаешься.
Валерия развалилась на диване в детской так, словно уже давно была здесь хозяйкой, и закинула ноги на новую кроватку Матвея.
— А я никуда не собираюсь. Я здесь зарегистрирована. Попробуй выгони, «хозяйка». Бабушка сказала, что теперь это и мой дом тоже.
Я перевела взгляд на Галину Ивановну. На ее лице расплылась торжествующая улыбка. И в этот миг я все поняла: они не импровизировали. Они все рассчитали заранее. Дождались, пока я вернусь из роддома слабая, разрезанная, с младенцем на руках, почти без сил. Именно тогда они решили войти в мой дом и занять его, как захватывают чужую крепость.
Внутри будто оборвалась последняя тонкая нить. Та Анастасия, которая годами вежливо улыбалась, терпела замечания о старом паркете, проглатывала намеки и убеждала себя, что семья требует компромиссов, исчезла. Вместо нее появилась женщина, у которой отнимали единственное место, где она имела право быть в безопасности.
— Хорошо, — произнесла я очень тихо и подняла глаза на Дмитрия.
