Из‑за забора всё отчётливее доносились обрывки реплик — профессор делал короткие передышки, буквально на несколько секунд, и в эти паузы наружу вырывались чужие голоса.
Оксана говорила что‑то Тарасу — быстро, раздражённо, почти шёпотом, но с нажимом. Дети тянули, капризничали. Сам Тарас отвечал резко, огрызался. Попса всё ещё звучала, однако уже не так оглушительно — видимо, они приглушили её, чтобы слышать друг друга. А вот лекция не сбавляла оборотов: Белозёров продолжал вещать с прежней силой.
Четвёртый час. Пятый. Шестой.
Олег к тому моменту и сам устал от собственного замысла. Он перебрался в дом, плотно закрыл окна и попытался читать, чтобы хоть как‑то отгородиться. Время от времени выглядывал во двор: у самой ограды по‑прежнему высилась чёрная колонка, и из неё лился спокойный, уверенный голос профессора. Это была его личная блокада — и он тоже находился внутри неё. Разница лишь в том, что он сознательно выбрал этот способ. А соседи — нет.
К началу седьмого часа, ближе к пяти вечера, поп‑музыка вдруг оборвалась.
Олег выждал. Пять минут. Десять. Никакого ответа — только размеренный тембр лектора. Тогда он вышел во двор, подошёл к колонке и нажал на паузу.
Мир мгновенно изменился.
Наступила настоящая тишина — живая, наполненная мелочами. Ветер тронул ветви яблонь. Где‑то далеко тявкнула собака. Над грядками с укропом завис тяжёлый шмель.
Минут через пять над сеткой показалось лицо Тараса. Совсем другое, не то, что утром. Ни злости, ни багровых пятен. Скорее растерянность — будто человек неожиданно увидел себя со стороны и не слишком обрадовался открытию.
— Слушай… — начал он после паузы. — Давай как‑то по‑человечески.
Олег подошёл ближе к ограде.
— Давай.
— Мы не будем врубать на всю катушку. Пониже сделаем. Нормально? А ты свою… эту… науку уберёшь?
— Уберу.
Тарас коротко хмыкнул, а затем неожиданно усмехнулся.
— Оксана сказала: если я ещё раз устрою концерт так, что сосед опять включит свою «заумь», она соберёт детей и уедет к матери.
Он фыркнул, покачал головой.
— Лихо ты придумал…
— Ты сам меня к этому подтолкнул.
Некоторое время Тарас молчал, потом кивнул — без бравады, по‑настоящему.
— Ладно. До девяти. И без ора. Согласен?
— Согласен.
Он ушёл к себе. Олег ещё немного постоял у забора, разглядывая колонку — громоздкую, нелепую в этом спокойном дворе, словно строительную машину среди клумб. Завтра он вернёт её приятелю и больше не станет прибегать к таким мерам.
Но сегодня она сделала то, что не сработало раньше: ни уговоры, ни участковый, ни председатель кооператива, ни беруши, ни бесконечное терпение. Она дала Тарасу прочувствовать всё на себе. Не объяснила — показала. Когда чужой звук захватывает твоё пространство и от него не скрыться, начинаешь понимать иначе.
Олег вернулся в дом, поставил чайник, сел за стол.
Тишина. Настоящая. Сумерки медленно опускались на сад, яблони тихо шуршали листвой, где‑то вдали коротко прогрохотал мотоцикл и стих.
Он взял телефон и написал Оксане: «С соседями разобрались. Потом расскажу». Немного подумал и добавил: «Как София?» Потому что как бы ты ни устал, каким бы ни был день, главный вопрос остаётся прежним — ребёнок.
Ответ пришёл быстро: «София в порядке. Нарисовала тебе лошадь. С шестью ногами — говорит, так быстрее бегает. В среду заберёшь».
Олег улыбнулся — впервые за день. А может, и за все выходные. А может, и за последние пару месяцев.
Он отложил телефон, раскрыл книгу на заложенной странице и углубился в чтение.
В следующие выходные Тарас включил музыку около часа дня. Негромко. И не попсу — что‑то джазовое, спокойное; видимо, Оксана настояла. К восьми вечера звук исчез. Олег лежал в гамаке с книгой и даже не заметил точного момента, когда стало тихо. Просто однажды понял, что слышит только стрёкот сверчков.
И этого оказалось достаточно.
