Он задержался у порога, будто собираясь добавить что‑то ещё, потом всё же произнёс:
— Ты стала другой.
— Нет, — спокойно сказала я. — Я просто больше тебя не боюсь. Раньше я и сама не понимала, что жила в страхе.
Он ничего не ответил. Дверь тихо захлопнулась.
Я развернулась к плите — картофель уже разварился, пора было раскладывать по тарелкам. В кухне пахло ужином и чем‑то новым, ещё непривычным. Тарас без лишних слов откупорил бутылку, разлил по бокалам. Мы сели за стол. Он не задавал вопросов, не пытался выяснять подробности. И за это его молчание я была благодарна сильнее, чем за любые слова поддержки.
Лишь когда тарелки опустели, он негромко спросил:
— Если хочешь, я могу сегодня уехать.
Я посмотрела на него.
— Нет. Останься. Пожалуйста.
Минуло три месяца.
В мае Тарас окончательно перебрался ко мне — сразу после того, как Анна сдала сессию. Она приехала из Киева на каникулы и познакомилась с ним лично. Два вечера подряд они спорили о Хемингуэе и Стейнбеке. Хотя дочь учится на филологическом, а Тарас инженер, каким‑то образом они нашли общий язык.
Потом Анна сказала мне на кухне:
— Мам, он нормальный. Не папа, конечно. Но нормальный.
Я усмехнулась:
— После твоего папы «нормальный» — это уже высокая оценка.
Олег теперь живёт у своей матери. Пятьдесят лет — и снова в детской комнате в двухкомнатной квартире с женщиной почти восьмидесяти. Из жилья, откуда его выставила Юлия, он переехал прямо к ней. Съёмное не потянул — деньги закончились. Шуба, поездки к морю… Машину он продал ещё зимой. Работает там же, где и прежде.
Говорят, Юлия уволилась и устроилась в другую компанию. Живёт с тем самым программистом, Иваном.
Марии Олег звонит раз в пару недель. Спрашивает про Максима, просит фотографии. Мария отправляет снимки, но к себе не приглашает. Как‑то сказала мне:
— Мам, я пока не могу его простить. Может быть, со временем.
Анна с ним не общается вовсе.
Мне он написал дважды. В первом сообщении: «Оксана, я понимаю, что причинил боль. Давай ещё раз всё обсудим». Во втором, спустя месяц: «Я всё‑таки отец твоих детей. Позволь хотя бы поговорить».
Я не ответила ни разу. Просто стёрла переписку.
Тарас знает об этом. Иногда осторожно спрашивает:
— Тебе не тяжело?
— Тяжело, — говорю. — Но это правильная тяжесть.
Иногда меня пробирает холод от одной мысли: если бы Олег появился не через год, а спустя три месяца — когда я бродила по квартире, будто под водой, — я бы, наверное, открыла. Сказала бы: «Проходи. Только обувь вымой». И всё продолжилось бы по‑старому. Я ещё двадцать лет убеждала бы себя, что люблю. Не встретила бы Тараса. Не пошла бы в бассейн. Не смеялась бы с внуком на детской площадке.
Он опоздал — для себя. И пришёл вовремя — для меня.
Подруги разделились.
Алла заявила: «Ты всё сделала правильно. Я бы тоже так поступила».
Вера качала головой: «Но это же отец твоих детей. Двадцать три года вместе. Разве можно перечеркнуть?»
Алла давно в разводе. Вера живёт с мужем, который изменял ей пять лет подряд — она знает и делает вид, что всё в порядке.
В лицее мнения тоже разошлись. Директор, Светлана Борисовна, встретила меня в коридоре и тихо сказала: «По‑христиански нужно прощать, Оксана Романовна». Я кивнула и пошла вести урок.
А вот Надежда, географ, молча положила мне на стол плитку шоколада и сказала: «Держись. Ты молодец». Она одна подняла двух дочерей — пятнадцать лет назад муж привёл любовницу домой и заявил: «Подвинься». С тех пор живёт сама.
На выпускной моего одиннадцатого класса Олег не пришёл, хотя я по привычке написала ему: «Если хочешь, можешь быть. Это мой последний выпуск с ними». Он не появился. И впервые за долгие годы я танцевала вальс не с мужем, а с Марией, которая специально приехала.
В июне Лариса, моя бывшая свекровь, прислала курьером коробку пирогов — как всегда, с капустой. Внутри лежала записка: «Оксана, сколько бы лет ни прошло, ты для меня остаёшься дочерью. С кем жить — сын решает сам. Я ему не судья».
Я расплакалась. Потом набрала её номер. Она сказала:
— Приезжай в воскресенье. И Тараса привози. Хочу посмотреть на него сама.
Мы поехали. На кухне Лариса шепнула мне:
— Хороший мужчина. Тихий. Мой‑то никогда тихим не был.
И засмеялась.
Уехали мы почти в одиннадцать вечера — с банками компота и пакетами пирогов.
Иногда я думаю: а вы бы впустили обратно? Двадцать три года — это аргумент? Или предательство перечёркивает всё раз и навсегда?
Я свой выбор сделала. А вы?
