Я досмотрела «Великолепный век», а следом взялась за «Корону». И вдруг поймала себя на странной мысли: могу остановить серию на середине — и никто не вздохнёт раздражённо, не спросит, зачем выключила. Тишина стала безусловной.
С марта по сентябрь я похудела на девять килограммов. Не потому что решила заняться собой — просто еда перестала иметь вкус. Аппетит исчез, как будто его выключили вместе с прежней жизнью.
В учительской перешёптывались:
— Оксана Романовна, вы так постройнели, вам очень идёт.
Я кивала и улыбалась. А внутри думала: если бы вы знали, какой ценой даётся такая «форма», вряд ли делали бы комплименты.
В мае я сняла обручальное кольцо. Двадцать три года оно сидело на правой руке — я уже не ощущала его отдельно от себя. Под ним осталась бледная полоска кожи, словно там никогда не было солнца. Я долго рассматривала этот след, потом убрала кольцо в шкатулку — туда же, где лежал чек из кафе «Зелёный чайник», случайно сохранённый с какого‑то давнего вечера.
После этого решилась позвонить Ларисе Макаровне, маме Олега. Ей семьдесят восемь. Все эти годы она называла меня «Оксаночкой» и встречала пирогами с капустой.
— Лариса Макаровна, он вам сказал? — спросила я.
— Нет, Оксаночка. Он промолчал. Я от Марии всё узнала. Третий день не беру трубку, — ответила она тихо.
— Я хочу, чтобы вы знали: я вас люблю.
— И я тебя, девочка моя. И я.
На этом разговор оборвался. Сыну она действительно перестала отвечать ещё весной. А в сентябре написала мне сама. Я перезвонила. Она попросила:
— Оксаночка, если не трудно, набирай меня по воскресеньям.
С тех пор каждое воскресенье в шесть вечера — ровно сорок минут. Мы обсуждали дачу, рассаду, маленького правнука. Ни единого слова — об Олеге. Это была тонкая ниточка, связывавшая меня с прежней жизнью, и я держалась за неё изо всех сил.
Осенью Мария приехала ко мне с ребёнком. Моему внуку Максиму тогда исполнилось полтора года. Четыре дня я была с ним, пока Мария с мужем улаживали свои дела. Кормила его кашей, читала книжку про зайца, катала в парке на качелях.
И вот однажды — он у меня на руках, мы качаемся, Максим хохочет, я тоже смеюсь — меня вдруг пронзило: я живая. Я здесь. Я дышу. Мне сорок шесть, у меня внук на руках, и ничего не закончилось.
После этого я решилась на перемены. Подстриглась короче, сделала чёлку. Купила новые очки — лёгкие, в тонкой оправе, вместо прежних массивных «учительских». Записалась в бассейн: два раза в неделю по сорок пять минут. Шестьсот метров кролем, четыреста — брассом.
С первого занятия я буквально выползла — мокрая, обессиленная. Зато через месяц спокойно проплывала час без остановки. И после плавания в голове становилось пусто и светло, будто кто‑то вымыл её изнутри.
С Тарасом я познакомилась в обычной районной поликлинике. Банальнее не придумать. Я пришла к терапевту за результатами ежегодных анализов. Он сидел в очереди передо мной — мужчина лет пятидесяти двух, в синем свитере, с поседевшими висками. Очки лежали в кармане, а в руках — бумажная книга.
Я невольно посмотрела на обложку. «Солдат всегда солдат» Форда. Эту повесть я давала детям на факультативе.
— Хорошая вещь, — произнесла я.
Он поднял глаза:
— Вы читали?
— Я её преподаю. Правда, подростки редко улавливают интонацию. Форд слишком сдержанный для пятнадцати лет.
Он улыбнулся — едва заметно. И мы разговорились. До приёма успели вспомнить Моэма, Стейнбека, даже поспорили о том, почему одни книги приходят к человеку вовремя, а другие — мимо.
Когда я вышла из кабинета с конвертом анализов, он всё ещё был в коридоре.
— Простите, я вас подождал, — сказал он. — Можно пригласить вас на кофе? В кафе напротив. Просто обсудить литературу. Я инженер‑энергетик, в быту редко встречаю людей, с которыми можно так поговорить.
Я неожиданно для себя ответила:
— Можно.
Тарас был в разводе уже восемь лет. Дочь взрослая, живёт в Харькове, видятся редко — раз в год. Квартиру после развода он оставил бывшей жене, себе взял другую, выплатил ипотеку только в прошлом году. Работает в энергосетях, проектирует подстанции. Говорит негромко, смеётся скупо. Не курит, не пьёт. По выходным проходит по городу по десять–пятнадцать километров — «если долго сидеть, ноги сами требуют движения».
Мы стали встречаться без спешки. Раз в неделю он приходил ко мне на ужин. Ещё раз — мы гуляли. Пару раз в месяц выбирались в театр.
Он никогда не являлся с пустыми руками: то коробочка пастилы, то пионы в сезон, то книга Токаревой, которую я однажды вскользь упомянула. Он помнил мелочи, которые я говорила. Двадцать три года мои слова никто не собирал и не берёг. Я уже забыла, как это бывает.
На третьем месяце наших встреч он остался у меня ночевать. Впервые в этой квартире рядом со мной был не Олег.
Мне было неловко, тревожно, странно — и вместе с тем неожиданно спокойно.
А утром он сварил мне кофе, и я лежала, прислушиваясь к тихим звукам на кухне, не веря, что в моём доме снова есть чьё‑то дыхание, кроме моего.
