— Оксана, открой, это я.
Голос за дверью я узнала мгновенно. Двадцать три года слышала его почти ежедневно — с лёгкой хрипотцой, с привычной ленцой. Ничего не изменилось. Разве что теперь этот голос принадлежал человеку, которого я не видела год и два месяца.
Я подошла к двери и заглянула в глазок. Олег.
Осунулся, похудел. Куртка на нём была та же самая, в которой он ушёл прошлой весной. Только воротник пообтрепался, а в щетине заметно прибавилось седины.
— Оксана, я же вижу, что ты дома. Машина во дворе стоит.
Я стояла в халате, в домашних тапках, с полотенцем в руках — только что вышла из душа. На плите тихо булькала картошка с грибами. Тарас любит именно так — по‑деревенски, с укропом. Он должен прийти к восьми, значит, времени оставалось минут сорок.
— Оксана, впусти. Нам надо поговорить. Пять минут.
Я повернула ключ.
Он замер на пороге с пакетом в руке. Внутри что‑то тяжело звякнуло.
— Можно?
Мне сорок семь. Ему — пятьдесят. Почти четверть века общей жизни. Две дочери уже взрослые: Мария замужем, Анна учится во Львове. Квартира, дача, два автомобиля. Один из них год назад уехал вместе с ним — к Юлии.
— Заходи. У тебя действительно пять минут.
Он разулся — в тех самых зимних ботинках, которые я подарила ему позапрошлым Новым годом. Прошёл на кухню так, будто никуда и не исчезал. Поставил пакет на стол, вынул бутылку дорогого коньяка, коробку конфет «Тульский пряник» и банку мёда.
— Это тебе. Липовый, твой любимый.
— Я не люблю липовый. Я всегда брала гречишный.
— Точно… гречишный. Перепутал. В магазине растерялся.
Он сел на своё прежнее место — не спросив, можно ли. На тот самый стул, с которого год назад я сняла его пиджак, убрала в шкаф, потом отправила на антресоли, а спустя несколько месяцев отнесла в приход — там собирали вещи для нуждающихся.
— Оксана, я совершил ошибку.
Три слова. Ни «как ты», ни «видел ли девочек». Просто — признание.
— У меня сорок минут до прихода Тараса, — спокойно ответила я. — Говори.
Он ушёл в марте прошлого года, в среду вечером. Я тогда сидела в гостиной с тетрадями — проверяла сочинения седьмого «Б» по «Муму». Тридцать одна работа, красная ручка, привычный ритм.
Олег пришёл около семи. Сел рядом и без предисловий произнёс:
— Оксана, я влюбился в другую женщину.
Я аккуратно закрыла ручку и спросила:
— В кого?
Он начал рассказывать. Юлия, двадцать восемь лет, стажёр в бухгалтерии. Появилась у них в сентябре. Сначала просто здоровались. Потом оказалось, что им по пути — стал подвозить. Потом кофе. Потом ужин. Дальше — больше.
— И давно это продолжается?
— С ноября.
Пять месяцев. Пять месяцев он возвращался домой, ужинал со мной, ложился в нашу постель, смотрел со мной «Великолепный век». Мы как раз в феврале закончили второй сезон. И те же пять месяцев параллельно ужинал и засыпал с двадцативосьмилетней Юлией, которую я ни разу не видела и даже фамилию её не знала.
— Когда ты собираешься уйти? — спросила я.
— Завтра. Прости. Я больше не могу жить во лжи.
Ему, значит, тяжело было лгать.
А я все эти месяцы ела продукты, которые он покупал после встреч с ней — по списку, который писала ему я. По сути, доедала остатки его другой жизни и ничего не подозревала.
В четверг ровно в восемь он закрыл за собой дверь. Собрался быстро — за полчаса. Словно давно репетировал этот уход.
— Девочкам позвоню сам, — бросил на прощание.
Я отправилась в лицей. Провела пять уроков подряд. Перед детьми нельзя плакать. Перед коллегами — тоже. Особенно перед седьмым «Б», который размышляет, почему Герасим утопил Муму.
Слёзы пришли только дома. Я включила чайник — и разрыдалась. Два часа подряд. Сначала громко, навзрыд. Потом тише. Под конец — уже сипло, без сил.
Потом умылась, налила чай и набрала Марию.
— Мам, он мне написал утром. Я в шоке. Приеду в выходные.
Анна прилетела из Львова через неделю. Обняла меня в прихожей и заплакала так, будто это её бросили. И вот странно: когда рыдает твой взрослый ребёнок, ты вдруг становишься собранной. Будто внутри щёлкает тумблер — включается мать.
У меня он тоже щёлкнул.
Первые полгода прошли будто в тумане.
Я ела потому, что надо. Работала потому, что обязана. Покупала продукты уже по другому списку — для одной. Дом стал тише, просторнее и холоднее.
И даже сериалы теперь смотрела в одиночестве.
