Листок был прикреплён к дверце холодильника магнитом с рыжим котом — тем самым, что Олег подарил мне в день нашей первой годовщины. Белая бумага, исписанная аккуратным, выверенным почерком: строчка к строчке, без помарок. Одиннадцать пунктов. Я стояла на кухне босиком, чувствуя холод плитки под ступнями, и держала в руке стакан с апельсиновым соком, который уже успел нагреться.
Первое замечание звучало так: «Слишком громко включаешь телевизор после десяти вечера».
Я перечитала это несколько раз, будто надеялась, что буквы сложатся в другие слова. Но нет. Далее следовали претензии к тому, что я вытираю пыль раз в неделю, а не два. Что забываю гасить свет в ванной. Что за год купила третью сковороду — «зачем их столько». И ещё — что я «слишком часто» звоню сестре.
Моя сестра Оксана жила во Львове. После смерти её мужа два года назад наши разговоры стали чем-то большим, чем просто обмен новостями. Мы созванивались три раза в неделю — это был наш способ держаться на плаву. Она одна тянула двоих детей, работала мастером маникюра, уставала до изнеможения. Для неё эти звонки были глотком воздуха. Для меня — тоже. Но Олегу казалось, что это перебор.
Последний, одиннадцатый пункт был подчеркнут дважды: «Ты не ценишь то, что я для тебя делаю».
Я огляделась. Кухня в нашей квартире. Хотя, если быть честной, юридически — в его. Двушка на седьмом этаже панельного дома в Киеве. Олег оформил ипотеку за три года до того, как мы познакомились. Когда я переехала к нему, впереди оставалось ещё двенадцать лет выплат. Каждый месяц я переводила ему половину взноса — сорок тысяч. При этом в документах моего имени не было. Мы не расписаны. И разговор о браке всё время откладывался «на потом».
Мама называла нас «сожителями», думая, что я не слышу.
Я поставила стакан в раковину. Выдвинула верхний ящик, достала чёрную гелевую ручку — ту самую, которой обычно подписывала поздравительные открытки. Сняла лист с холодильника, перевернула. Обратная сторона была чистой.
И я начала писать.
«Ты храпишь так, что я просыпаюсь по три-четыре раза за ночь».
«Никогда не интересуешься, как прошёл мой день».
«Считаешь свою работу важнее моей, хотя зарабатываю больше я».
Рука двигалась быстро, почти без пауз.
«За четыре года ни разу не приготовил ужин».
«Каждый раз комментируешь мой вес, стоит мне взять добавку».
«Называешь мою профессию “вознёй с тестом”».
Я семь лет работала технологом на кондитерской фабрике. Разрабатывала рецептуры для новой линейки, которая приносила компании миллионы. Но в его представлении это была всего лишь «возня».
«Отменил нашу поездку в Одессу за неделю до вылета. Билеты пропали. Я заплатила за них тридцать тысяч».
Я мечтала о море с прошлого лета. Полгода всё планировала. Но Олег решил, что в ноябре «не сезон».
«Твоя мама приезжает без предупреждения, живёт по две недели, критикует всё подряд — а ты молчишь».
И наконец, четырнадцатый пункт: «За четыре года ты ни разу не сказал, что любишь меня».
Я отложила ручку. Его одиннадцать — про быт и мелочи. Мои четырнадцать — про то, что действительно болит.
Я снова прикрепила лист к холодильнику — только теперь наружу смотрела моя сторона — и пошла в душ.
Олег вернулся около семи вечера. Я слышала, как он возится в прихожей, методично расшнуровывает ботинки — он всегда делает это полностью, даже если спешит, — как проходит на кухню.
Тишина.
Минута.
Потом ещё одна.
Я сидела в гостиной с раскрытой книгой, но уже полчаса смотрела на одну и ту же страницу, не читая ни строки.
Шаги приблизились. Он остановился в дверях, держа в руке лист.
— Это что такое?
Голос спокойный. Даже чересчур.
— Ты составил свой список. Я — свой, — ответила я, не поднимая глаз. — Обмен претензиями.
— Это… — он осёкся.
Я посмотрела на него.
Олег покраснел пятнами — так с ним бывало всякий раз, когда он терялся. Обычно в такие моменты он уходил «проветриться», возвращался через час и делал вид, будто ничего не произошло.
— Ты правда считаешь, что я… — он запнулся. — Что я ни разу не говорил, что горжусь тобой?
— Правда.
— Но я же…
— Что «же»?
Он не нашёл слов. Опустился в кресло напротив, положил лист на колени.
— Я написал про пыль, — тихо сказал он. — А ты — про то, что я не признавался в любви.
— Потому что не признавался.
— Но ты ведь понимаешь…
— Нет. Не понимаю.
Он вновь углубился в чтение, медленно пробегая глазами по каждому пункту, будто видел их впервые. Когда дошёл до строки о своей матери, поморщился.
— Мама просто… она такая. Это же не значит…
— Это значит, что ты позволяешь ей так со мной обращаться.
