…Наталией Петровной Неждановой, выкуплен ещё в 2004 году — полностью, без рассрочек, за наличные. Сумма по тем временам была вполне подъёмной: 380 тысяч гривен за небольшой домик в районном центре.
В субботу я взяла билет на электричку до Луцка.
Олегу сказала, что еду помочь одной знакомой разобраться с её дачными бумагами — такая знакомая действительно существовала и давно просила о содействии. Он лишь молча кивнул. В последнее время он вообще чаще кивает, чем задаёт вопросы, словно всё происходящее его касается лишь краем.
Дорога заняла около двух с половиной часов. За окном тянулись пустые поля, мокрый рыжеватый лес, редкие станции с облупившейся краской на фасадах. Я смотрела на этот поздний ноябрь и думала о том, что еду тем же маршрутом, которым мама пользовалась почти тридцать лет. Сначала — десять лет в воображении, потом — двадцать в реальности. Пыталась представить её в этом вагоне: с дорожной сумкой на коленях, задумчивую, отрешённую. Но образ не складывался. Я никогда не видела её такой — отдельно от нас.
Луцк встретил низкими свинцовыми тучами и запахом прелой листвы. Озёрную улицу я нашла с помощью навигатора. Она и вправду спускалась к воде: последние дома упирались в узкую серую гладь озера, за которым в тумане едва просматривался дальний берег.
Дом под номером четырнадцать оказался деревянным, приземистым, с зелёной крышей. Перед ним — аккуратный палисадник за невысоким синим штакетником. Яблоня с уже опавшей листвой, два куста смородины, у крыльца — поздние астры. Всё было подготовлено к зиме, прибрано, словно здесь кто-то жил постоянно и заботился о порядке.
Я простояла у калитки, наверное, минут десять. Не хватало решимости толкнуть её. Дом глядел на меня тремя окнами с белыми резными наличниками. В одном горел свет.
Соседняя калитка тихо скрипнула.
— Вы к Наталии Петровне? — раздался женский голос.
Я обернулась. Из соседнего двора вышла невысокая полная женщина лет семидесяти, в платке, завязанном узлом на затылке, с руками, испачканными землёй. Она смотрела на меня внимательно, но без тени удивления — так смотрят на тех, кого ожидали.
— Я её дочь, — сказала я.
Она неторопливо кивнула, будто подтверждая собственные догадки, и вытерла ладони о фартук.
— Виктория, — произнесла она. — Она говорила, что вас так зовут. А я Галина Ильинична. Проходите, чайник только что вскипел.
В доме у Галины Ильиничны пахло свежей выпечкой и геранью. Меня усадили за стол, поставили передо мной большую белую кружку с отколотым краем ручки, положили щедрый кусок пирога с капустой, который я не планировала есть. Хозяйка устроилась напротив, подперев щёку ладонью.
— Я думала, вы приедете раньше, — сказала она. — После того как её не стало, всё ждала: вот теперь появится дочь. А вы всё не ехали. Ключи у меня. Цветы поливаю, печку раз в неделю протапливаю, чтобы сырость не съела стены. Она просила: если вдруг что случится, пусть дом не пустеет, пока Виктория не объявится.
— Она рассказывала вам обо мне?
— Конечно. И о вас, и о вашем муже, и о девочке вашей. Фотографии показывала.
Я сделала глоток. Чай оказался обжигающе горячим — я даже прикусила губу, но боль словно существовала отдельно от меня.
— Галина Ильинична, — тихо сказала я. — Кто здесь жил всё это время?
Она долго смотрела на меня.
— Никто, — ответила наконец. — Здесь никто не жил, Виктория. Она приезжала одна.
— Совсем одна?
— Одна. Раз в два-три месяца. На пару дней, иногда на неделю, если ваш отец уезжал в санаторий. Ему говорила, что отправляется к Ларисе. Ларисе платила, чтобы та при необходимости подтвердила её визит.
Я обхватила кружку обеими руками. Пар поднимался к лицу, скрывая выражение, и я была благодарна за это — иначе слёзы, наверное, выдали бы меня.
— И что она здесь делала? — спросила я.
— Да ничего особенного. Топила печь, сидела у окна, читала. Иногда заглядывала ко мне — мы пили чай так же, как сейчас. Говорила мало. Больше молчала.
— Тогда зачем ей был этот дом?
Галина Ильинична поправила платок, отвела взгляд к окну, помолчала, собираясь с мыслями, а потом произнесла очень спокойно, без всякого выражения в голосе.
