…и я поняла, что это только начало того, что мне предстоит узнать.
Записи в сберкнижке тянулись ровной цепочкой: каждые два‑три месяца — одна и та же сумма, аккуратно выведенные цифры. Самая первая отметка относилась к декабрю девяносто четвёртого года. Девяносто четвёртый… Мне тогда едва исполнилось двадцать. Выходило, что мама собирала деньги на этот дом целое десятилетие, а после покупки ещё два десятка лет исправно вкладывалась в его содержание.
В папке нашлась и старая бумажная карта области. Листы были пожелтевшие, на сгибах — трещинки. На ней шариковой ручкой был обведён кружок. Луцк.
И ещё — ключ. Простой, тяжёлый, на тонком металлическом кольце без всяких подвесок. Длинный, почти как от сарая или старого замка.
Я сидела на кухне, разложив перед собой чужую — как будто чужую — жизнь собственной матери. Провела ладонью по столешнице. Она была гладкая и холодная. Почему‑то это ощущение я зафиксировала в памяти — гладкость и прохлада, словно они могли удержать меня в равновесии.
Через час я уже надевала пальто и ехала к отцу.
Теперь он жил один, в небольшой квартире на Балаклавском. Открыл мне в сером кардигане с вытянутыми локтями, поправил слуховой аппарат и первым делом спросил, поела ли я. Я кивнула. Это было неправдой, но сейчас разговор о еде был последним, что мне требовалось.
Я молча разложила перед ним бумаги.
Он изучал их долго и сосредоточенно: подносил к свету квитанции, перекладывал договор, снова возвращался к выпискам. Потом снял очки, потёр переносицу — этот жест сопровождал его всю мою жизнь, когда он терялся, — и снова водрузил оправу на нос. Пальцы у него слегка подрагивали, но это была дрожь возраста, не тревоги.
— Какой ещё дом? — наконец произнёс он.
— Мамин.
— Какой мамин, Верочка?
Он сказал «Верочка» так, как не обращался ко мне уже лет двадцать.
Я пересказала всё по порядку. Он слушал, не перебивая. Когда я закончила, снова приблизил договор почти вплотную к лицу и тихо сказал:
— Я ничего об этом не знаю. Вера, правда, не знаю.
И я поверила. Он никогда не умел прятать взгляд. Я знала его шестьдесят лет.
Минуту мы сидели молча. Потом он поднялся, налил себе воды и пил долго, маленькими глотками, с паузами. Было видно: просто не понимает, куда деть руки.
— Она ездила в ту область? — спросила я.
— К Ларисе, — ответил он. — К двоюродной сестре. Несколько раз в год, на выходные.
— Лариса жила в Луцке?
Он нахмурился, вспоминая.
— Нет. В Ровно.
Мы переглянулись. Ровно и Луцк — разные города. Недалеко друг от друга, но всё‑таки разные.
Домой я вернулась поздно вечером. Олег поинтересовался, как отец. Я ответила: «Нормально». Он не стал уточнять.
Легла, но сон не приходил. Я смотрела в темноту и перебирала возможные объяснения.
Первое — обман. Её могли уговорить на фиктивную покупку, подсунуть липовые бумаги и забрать деньги. Но документы выглядели настоящими: нотариальное оформление, регистрация, двадцать лет оплаченных счетов. Такие аферы не длятся десятилетиями.
Второй вариант — более сложный. Дом формально записали на неё, а фактически он принадлежал кому‑то другому. Но тогда зачем ей был ключ? Зачем поездки? Зачем возвращения?
Третья мысль обдавала холодом. У мамы могла быть иная жизнь. Не связанная с отцом. С кем‑то ещё. И этот дом — оттуда.
Олег во сне повернулся ко мне спиной. Я смотрела на его широкую, уже немолодую, но родную спину и вспоминала мамины слова, сказанные много лет назад, когда мне было тридцать пять и я впервые собиралась уйти от Олега.
«Запомни, Верочка, у каждого человека должна быть дверь, которую он может закрыть за собой».
Тогда я решила, что она говорит обо мне — словно даёт разрешение уйти, если понадобится. Я не ушла. Мы помирились, дочь пошла в первый класс, жизнь покатилась дальше, и фраза растворилась в буднях.
А теперь я лежала в темноте и снова прокручивала её в голове.
В пятницу я отправилась в МФЦ и заказала расширенную выписку из реестра — на всякий случай. Все данные подтвердились. Дом действительно существовал, без долгов и обременений, и был зарегистрирован на Наталию Пет…
