Коробка из-под зимней обуви была обмотана скотчем так, словно внутри лежали фамильные драгоценности: три плотных слоя, крест-накрест. Так мама заклеивала только то, что считала по-настоящему важным, — когда опасалась сырости, моли или моего любопытства. В этом случае моль была ни при чём.
Я уже третий час сидела на полу в прихожей, разбирая антресоль. В воздухе стоял запах пыли, нафталина и старого картона — тот самый, который появляется у коробок, десятилетиями не видевших света. За окном висела серая, бесцветная погода: ни утро, ни вечер, а какое-то безвременье, когда стирается ощущение, какой сегодня день — будний или выходной.
Мамы не стало три месяца назад.
К антресоли я подбиралась так же долго и неохотно, как к кабинету стоматолога. Квартиру предстояло выставить на продажу: отец ещё до похорон перебрался в свою однокомнатную, здесь оставаться было некому. Но я всё откладывала. То наваливалась работа, то подскакивало давление, то накрывала усталость — ту, которую в пятьдесят начинаешь уважать и беречь куда больше, чем в тридцать.
Сегодня я принесла стремянку и твёрдо решила: разберу всё за один день.
Коробок оказалось немало. Дочерины сапоги, из которых она выросла много лет назад. Подшивка пожелтевшей «Работницы». Пустая банка из-под растворимого кофе — зачем её хранили, непонятно. Три зимние шапки и одна, к сожалению, моль.
Эта коробка пряталась дальше всех — за большим ящиком с ёлочными игрушками. Серая, увесистая. Скотч потемнел, края кое-где отошли, но слоёв было ровно три. Я даже пересчитала. У мамы существовал свой шифр: два слоя — просто от пыли, три — трогать нельзя. В детстве я знала этот закон так же твёрдо, как то, из какого крана течёт горячая вода.
Я отнесла находку на кухню. По привычке щёлкнула чайником — не из жажды, а чтобы занять руки. Поставила коробку на стол, рядом с сахарницей и открыткой с соболезнованиями, которую всё никак не уберу после похорон.
Скотч поддавался плохо: высохший, ломкий, он отходил мелкими клочками вместе с верхним слоем картона.
Внутри лежала папка — синяя, с тесёмками. В восьмидесятые такие раздавали студентам для курсовых. На обложке — надпись маминым почерком, но непривычным: не тем крупным и торопливым, каким она писала записки на холодильнике. Буквы были мелкие, аккуратные, словно их выводил более собранный человек. Одно слово: «Документы».
Я развязала завязки.
Сверху — договор купли-продажи. Жилой дом. Волынская область, Луцк, улица Озёрная, дом 14. Продавец: Смирнова Оксана Павловна. Покупатель: Нежданова Наталия Петровна. Дата — 12 июня 2004 года.
Я перечитала всё трижды.
Дважды — адрес. Один раз — фамилию покупателя. Наталия Петровна Нежданова — это действительно моя мать. Документ выглядел подлинным: печати, подписи, нотариальная синяя лента по краю.
В 2004‑м маме было пятьдесят шесть. Мне — тридцать. Моей дочери — пять. Мы тогда только закончили ремонт в квартире, где жили с Олегом. Мама помогала клеить обои в детской и всё повторяла, стоя на стремянке в старом халате с валиком в руке: «Зачем вам три комнаты? Живите проще, не размахивайтесь».
А сама в это время уже владела домом.
Чайник щёлкнул, отключившись. Я так и не налила воды.
Под договором лежали остальные бумаги: свидетельство о регистрации, кадастровый паспорт, квитанции за электричество — по три-четыре в год, на одну и ту же небольшую сумму. Страховой полис, продлённый в январе этого года, всего за два месяца до её смерти. В январе. Значит, она уже чувствовала, что всё серьёзно, и всё равно позаботилась о доме, о котором никто из нас не знал.
Ещё там оказалась сберкнижка. Я раскрыла её и стала листать страницы в обратном порядке. Снятия происходили регулярно — каждые два-три месяца, одинаковые суммы, аккуратные записи, тянущиеся на много лет назад, и я поняла, что это только начало того, что мне предстоит узнать.
