В этот момент внутри меня что-то окончательно лопнуло. Тихий щелчок в мозгу — и наступила странная, холодная ясность.
— Значит, я не нормальная? — тихо спросила я, переставая качать колыбель.
— Получается, так, — пожала плечами мать. — Ты не справляешься с элементарным.
— Хорошо. Тогда нормальная мать здесь — ты. Забирай.
Я взяла Кирюшу, который продолжал заходиться криком, и буквально вложила его в руки опешившей матери. Затем взяла Максима за руку, отвела его в прихожую, накинула плащ прямо на пижаму и взяла сумку.
— Ты куда? — голос матери дрогнул.
— К «ненормальным». Раз я порчу жизнь детям своей неорганизованностью, я ухожу. У тебя тут идеальный порядок, свежий суп и огромный опыт. Вот и покажи класс. А я пойду посплю. В гостинице. На пару дней.
Дверь захлопнула с оглушительным грохотом.
Часть III: Интрига тишины
Я действительно сняла номер в небольшом отеле на окраине. Первый вечер я просто лежала в ванне, не слыша криков и упреков. Но сон не шел. В голове крутилась фраза: «У нормальной матери ребенок не орет».
На второй день я начала беспокоиться. Телефон разрывался от звонков матери, но я не брала трубку. К вечеру пришло сообщение от Максима: «Мам, бабушка плачет. Кирюша не ест кашу. Приезжай».
Я вернулась на третье утро. Я ожидала увидеть блестящую квартиру и триумфальную мать, которая доказала бы мою никчемность. Но когда я открыла дверь своим ключом, меня встретил не запах хлорки, а тяжелый, липкий запах неудачи.
В гостиной был хаос. Игрушки разбросаны, на ковре — пятно от пролитого сока. На кухне гора посуды — той самой, которую Антонина Петровна требовала мыть немедленно. Максим сидел перед телевизором в грязной футболке.
Мать я нашла в детской. Она сидела на полу у кроватки Кирюши. Вид у неё был пугающий: волосы растрепаны, под глазами черные круги, домашний халат застегнут на одну пуговицу. Она качала кроватку механическим, дерганым движением. Кирюша не орал. Он тихо, жалобно всхлипывал, выбившись из сил.
— Мама? — позвала я.
Она медленно повернула голову. В её глазах не было привычной стали. Там был первобытный, животный ужас.
— Он не затыкается, Инна… — прошептала она сорванным голосом. — Я и суп ему, и по методике, и животик гладила… А он орет. И Максим не слушается, требует макароны. Я… я полы не мыла два дня. Я не могу встать, Инна. У меня ноги не идут.
Я подошла и забрала ребенка. Он мгновенно прижался ко мне, узнав родной запах, и затих.
