Валентина Михайловна нажала на звонок так уверенно, словно стояла не у чужой квартиры, а перед дверью кабинета сотрудника, сорвавшего срок важного доклада. Сначала прозвучали три резких сигнала, затем короткая пауза, а следом — один долгий, настойчивый, почти приказной.
Ольга в этот момент стояла возле мойки, держа в руках мокрую чашку. После развода она выработала в себе новое правило: прежде чем отвечать на чужое давление, нужно несколько секунд промолчать. Просто переждать, чтобы с языка не сорвалось прежнее покорное: «Да, конечно».
— Ольга, я прекрасно знаю, что вы дома. Не заставляйте меня устраивать разговор на лестничной клетке.
Она аккуратно поставила чашку, вытерла ладони полотенцем и обвела взглядом кухню. Старенький буфет, круглый стол, занавеска с поблекшими васильками, настенный календарь тёти, который рука всё никак не поднималась снять, хотя указанный на нём год давно прошёл. Здесь каждая вещь помнила её настоящую жизнь — не ту версию, которую Дмитрий пересказывал своей матери. В его рассказах выходило, будто именно он всё обустроил, всё оплатил, всё тащил на себе, пока жена якобы упрямо сидела на своём характере.
На столе лежала папка. Самая обычная, канцелярская, с тесёмками. Ольга обнаружила её три дня назад в кладовке, среди Дмитриевых удочек и коробки со старыми автомобильными журналами. Внутри оказались бумаги тёти Галины: квитанции, письма, копии заявлений — всё то, что предусмотрительная женщина почему-то не выбросила.
Ещё вчера вечером Ольга не собиралась доставать эти документы. Но утром Дмитрий написал ей сообщение: «Мама заедет. Лучше решите с ней нормально. Мне положена компенсация за годы, которые я вложил в эту квартиру». Он даже не позвонил. Просто прислал сухую строчку, будто речь шла о забытом зарядном устройстве, а не о доме, оставшемся Ольге от единственного человека, который любил её без условий.
Она подошла к двери и открыла.
Бывшая свекровь стояла на площадке в тёмном пальто, с кожаной сумкой на согнутой руке. Волосы уложены безупречно, подбородок приподнят. Валентина Михайловна всегда производила впечатление женщины, которая даже мусор выносит только после внутреннего совещания с самой собой.
— Наконец-то, — произнесла она и шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения. — Я надеялась, что хотя бы теперь вы проявите здравый смысл.
— В чём именно?
— В вопросе раздела. И возврата того, что принадлежит семье.
— Квартира принадлежит мне.
— На бумаге — возможно. Но формальности и совесть, Ольга, далеко не всегда совпадают.
Ольга прошла на кухню. Не потому, что хотела принять гостью, а потому, что Валентина Михайловна обладала удивительной способностью занимать пространство так, что любой рядом с ней невольно отступал. Но у собственной вешалки Ольга отступать больше не собиралась.
— Присаживайтесь.
— Я пришла не в гости.
— Тогда можете стоять.
Свекровь посмотрела на неё с неподдельным удивлением. За семь лет Ольга почти никогда не отвечала ей прямо. Обычно она молча ставила чайник, наливала чай, выслушивала замечания о пыли, о своей «неженской» усталости, о том, что Дмитрий похудел, потому что дома его плохо кормят. Однажды Валентина Михайловна без спроса открыла холодильник, достала кастрюлю с супом и понюхала, не прокис ли. Дмитрий тогда стоял рядом и тянул: «Мам, ну не начинай». Только это его «не начинай» всегда было адресовано не матери, а Ольге: мол, потерпи и не порти вечер.
— Вы изменились, — сухо произнесла Валентина Михайловна.
