— Андрей, объясни мне, пожалуйста, восемь тысяч твоей маме — это у нас новый тариф за коммуналку или я что-то важное упустила?
Екатерина стояла возле кухонного стола в выцветшей домашней футболке. Руки у неё были мокрые: она только что отмыла сковородку после гречки с подливой. На столешнице лежал телефон, и банковское приложение светило белым экраном так ярко, будто это была лампа на допросе.
Андрей, ещё не успев снять куртку, застыл у входа.
— Какие ещё восемь тысяч?
— Вот эти самые. Татьяна Ильинична. Вчера, двадцать один сорок семь. Комментария нет. Очень душевно, конечно, но читать назначения платежей по выражению твоих глаз я пока не научилась.
— А… Это маме отправил. У отца зуб прихватило. Срочно понадобилось.
— У Виктора Павловича?
— Ну да.
— Андрей, у него же съёмная челюсть.
— Кать, только не начинай, а?
— Я не начинаю. Я просто пытаюсь понять. Может, стоматология так продвинулась, что теперь и съёмные челюсти лечат пломбами.
— Мама сказала — стоматолог. Я в подробности не лез.
— Замечательно. То есть мы откладываем на первый взнос, я второй месяц хожу мимо сапог, потому что «зима одна, а ипотека важнее», а ты спокойно переводишь восемь тысяч и даже не интересуешься, на что?
— Это моя мать.
— А я, видимо, просто соседка по съёмной квартире. Удачно встала рядом с раковиной и слишком много вижу.
— Екатерина, зачем сразу этот сарказм? Попросили — я помог. Я же не проиграл деньги в казино.
— Мы с тобой договорились: общий накопительный счёт без разговора не трогаем. Совсем. Ни ради мамы, ни ради папы, ни ради спасения исчезающих енотов.
— Я забыл тебе сказать.
— Нет. Ты не забыл. Ты решил, что я, скорее всего, проглочу.
Андрей наконец снял куртку, кинул её на спинку стула и устало провёл ладонями по лицу.
— Послушай, я только с работы вернулся. Мне сегодня начальник весь мозг вынул. Давай не сейчас?
— Не сейчас можно было вчера не переводить.
— Катя.
— Андрей.
Некоторое время они просто смотрели друг на друга. За окном ровно гудела дорога, в батарее сухо щёлкало. На плите остывал суп: картошки в нём было заметно больше, чем мяса, потому что мясо тоже временно перешло в категорию «после ипотеки».
— Ладно, — выдохнул он. — Я неправ. В следующий раз предупрежу.
— Не предупредишь. Сначала спросишь.
— Хорошо, спрошу.
— Не так: «Мам, конечно, сейчас переведу». А сначала обсудишь со мной.
— Да понял я.
— Точно понял?
— Точно.
Екатерина внимательно посмотрела на него. Андрей умел произносить это «точно» так, будто закрывал лишнюю вкладку в браузере: не разобрался с проблемой, а просто убрал её с экрана.
— Ладно, — сказала она после паузы. — Ужинать будешь?
— Буду. Только давай без этого кислого лица.
— Это не кислое лицо. Это лицо женщины, которая пытается понять, за какие заслуги ей достался финансовый цирк, да ещё и без билета.
Он коротко усмехнулся, подошёл ближе и попытался её обнять. Екатерина не отодвинулась, но и не прижалась. Где-то внутри уже неприятно скребло — сухо, тонко, будто ногтем по стеклу.
Через неделю она снова открыла банковское приложение.
— Андрей, подойди сюда.
— Что опять?
— Я ещё ничего не сказала, а у тебя уже «опять». Отличное начало.
Он вышел из комнаты, держа телефон в руке.
— Что случилось?
— Двадцать две тысячи Дарье. Позавчера. Твоей сестре.
— Да, я переводил.
— Уже даже без спектакля «какие двадцать две»? Прогресс заметен.
— У неё с машиной проблемы. То ли коробка, то ли сцепление. Я не автомеханик.
— Она эту машину три месяца назад продавала.
— Значит, не продала.
— Продавала. Пост выкладывала: «Моя ласточка ищет нового хозяина, срочно, торг у капота». Я ещё тогда подумала, что ласточка больше похожа на подбитого голубя.
— Ну не продала, раз машина при ней.
— И ты, разумеется, снова не стал вникать.
— Катя, ну что ты прицепилась? У человека беда.
— У нас тоже беда. Мы живём в однушке с обоями, которые помнят каких-то древних премьеров. Стиральная машина скачет по ванной, как козёл на свадьбе. Холодильник гудит так, будто по ночам принимает самолёты. И мы копим, Андрей. Именно копим. Не делаем вид, не играем в экономию, а реально откладываем.
— Двадцать две тысячи — это не конец света.
— Конечно. Конец света у нас начинается, когда я покупаю кофе за семьдесят гривен. Вот тогда ты читаешь мне лекцию о финансовой дисциплине.
— Ты всё раздуваешь.
— Я не раздуваю. Я считаю. Это разные жанры.
— Дарья вернёт.
— Когда?
— Когда сможет.
— То есть никогда, но формулировка приятнее.
Андрей убрал телефон в карман.
— Ты в последнее время какая-то злая.
— Я стала внимательной. Просто тебе удобнее называть это злостью.
— Пойми, это моя семья. Я не могу сказать сестре: «Извини, жена у меня каждую копейку считает».
— Скажи по-другому: «Извини, мы с женой копим на жильё и не можем оплачивать твоё сцепление, которое, возможно, уже продано вместе с ласточкой».
— Ты издеваешься?
— Да. Потому что если я перестану издеваться, мне придётся орать.
— Только не ори.
— Я пока даже голос не повысила.
Он замолчал. Екатерина снова раскрыла историю операций и медленно провела пальцем вниз по экрану.
— Смотри внимательно. Восемь тысяч маме. Двадцать две Дарье. Три тысячи маме неделю назад. Пять тысяч Дарье в начале месяца. Четыре с половиной маме — «аптека». Две семьсот — «такси из поликлиники». Андрей, за месяц набежало сорок пять тысяч.
— Значит, накопим чуть позже.
— Позже — это когда именно? Когда нам стукнет по пятьдесят, и мы возьмём ипотеку на двадцать лет, чтобы банк похоронил нас вместе с графиком платежей?
— Не драматизируй.
— Ты всегда говоришь это слово, когда я попадаю прямо в правду.
— Катя, я работаю, зарабатываю и имею право помогать своим близким.
— А я тогда кто?
— Ты тоже близкий человек.
— «Тоже» — прекрасно. Почти почётное место на табуретке у двери.
— Не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я за них держусь, чтобы не утонуть в твоём семейном болоте.
Андрей ударил ладонью по столу. Не слишком сильно, но чашка всё равно звякнула и дрогнула.
— Всё, хватит. Я сказал: больше без обсуждения не буду.
— Ты это уже говорил.
— И что теперь? Суд устроим?
— Если бы это был суд, я пришла бы с выписками. У меня почти готова отдельная папка.
— Господи, Екатерина, с тобой стало невозможно разговаривать.
— Со мной можно разговаривать. Просто ложь через меня плохо проходит.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громче, чем обычно. Екатерина осталась на кухне одна. В раковине лежала ложка, которую она забыла домыть. Такая мелочь, а обида подступила почти до тошноты: она отказывалась от такси, тащила тяжёлые пакеты из магазина у дома, выискивала курицу по акции, а его родня жила в режиме «Андрей переведёт».
Следующие три недели растянулись в мелкий липкий дождь. Не в бурю, не в катастрофу, а именно в дождь, от которого сначала намокают рукава, а потом и всё настроение.
— Андрей, снова перевод.
— Маме на лекарства.
— Ей часть препаратов бесплатно положена.
— Не все.
— Какие именно не все?
— Катя, я что, фармацевт?
— Нет, ты банкомат с уставшим лицом.
— Осторожнее.
— Я уже два месяца осторожничаю.
— Это пять тысяч. Всего пять. Ты правда собираешься из-за пяти тысяч портить весь день?
— День испортил ты. Я просто зачитываю протокол.
— Господи…
— Он тут ни при чём. Думаю, ему тоже неловко.
Потом появилось новое списание.
— Десять тысяч Дарье?
— У племянника куртка порвалась.
— За десять тысяч?
— Нормальная зимняя куртка примерно столько и стоит.
Екатерина посмотрела на экран, потом на Андрея, и по её лицу было ясно: следующий вопрос она уже не собиралась проглатывать.
