— У этого племянника отец вообще имеется?
— Имеется.
— И в покупке куртки он участвовать не собирался?
— У него зарплату задерживают.
— Как только дело касается твоей карты, зарплату почему-то задерживают у всех.
— Екатерина, ты сейчас отвратительно себя ведёшь.
— А ты — очень удобно.
Андрей заводился всё быстрее. Раньше он пытался объяснять, потом начинал раздражаться, а теперь почти сразу переходил в наступление, будто лучшая защита — ударить первым.
— Ты просто не знаешь, как выглядят нормальные отношения в семье.
— Если нормальная семья — это когда одна родня подъедает накопления другой, то я с радостью останусь ненормальной.
— Ты без отца росла, поэтому так и рассуждаешь.
Екатерина замерла.
Сказано это было на кухне. Между мусорным ведром, пакетом гречки и кефиром, срок годности которого закончился ещё позавчера. Произнесено почти обыденно, без крика, будто случайная фраза сорвалась сама собой. Но ударила она точно в самое больное место.
— Повтори, — попросила она тихо.
— Я не это хотел сказать.
— Нет, скажи ещё раз. Мне важно понять, насколько глубоко ты готов рыть, когда тебе не хватает аргументов.
— Катя, ну всё, хватит.
— Мой отец умер, когда мне было двенадцать. Ты прекрасно это знаешь. Мама работала в две смены, чтобы я не ходила в школу в развалившихся ботинках. И да, я очень хорошо понимаю, что такое семья. Просто в той семье, где я выросла, деньги не выдирали щипцами, называя это любовью.
Андрей опустил взгляд.
— Я сорвался.
— Нет. Ты не сорвался. Ты вытащил наружу то, что у тебя давно лежало внутри.
— Прости.
— Принято.
— Екатерина…
— Сейчас не прикасайся ко мне.
Она ушла в ванную, закрыла за собой дверь и долго сидела на краю ванны, глядя в одну точку. Сверху кто-то упрямо сверлил стену. В подъезде двое спорили из-за велосипеда. Где-то хлопнула дверь, загудел старый лифт, застрявший, как обычно, между четвёртым и пятым этажом. В её жизни в этот момент обваливалось что-то очень важное, а дом жил своей привычной панельной жизнью: пах жареным луком, гремел трубами и не замечал чужих трещин.
В пятницу Андрей вернулся домой почти в приподнятом настроении.
— В воскресенье съездим к моим.
— С какой целью?
— Мама звала. У отца день рождения на неделе был, посидим немного.
— Он же не любит праздновать.
— Ну просто поужинаем. Ты чего сразу напряглась?
— Я не напряглась. Поедем.
— Только давай без твоих выпадов, ладно?
— Каких именно? Про деньги или про сиротство?
Он скривился.
— Я же извинился.
— А я запомнила.
— Ты вообще всё запоминаешь.
— Полезная привычка, когда живёшь с человеком, у которого память включается исключительно на мамин номер карты.
В воскресенье они ехали в пригород автобусом. Екатерина смотрела в окно: грязный снег, сбившийся серыми кучами у обочины, шиномонтаж с облезлой вывеской, ларёк «Шаурма 24», женщина с двумя тяжёлыми пакетами и лицом человека, который мечтает только об одном — доехать без приключений. Андрей молчал. По дороге он купил букет хризантем, потому что у Татьяны Ильиничны, как он выразился, «в доме должно быть красиво». При этом у них самих дома на подоконнике стоял один-единственный кактус, и тот выглядел так, будто давно пожалел о своей прописке.
Дверь распахнула свекровь.
— Андрюшенька! Наконец-то! А то мать, конечно, можно уже и забыть, да?
— Мам, мы же приехали.
— Екатерина, здравствуй. Проходи, раз уж добралась.
— Спасибо, Татьяна Ильинична. Я тоже рада видеть, что вы неизменно постоянны.
— Что?
— Говорю, сейчас обувь сниму.
На кухне уже сидели Виктор Павлович и Дарья. Дарья листала телефон с таким выражением, словно весь окружающий мир был обязан обеспечить ей зарядку и хороший интернет. На столе теснились селёдка под шубой, пюре, запечённая курица, огурцы, вазочка с конфетами «Ласточка» и бутылка коньяка, которую Виктор Павлович, судя по пыльному стеклу, доставал лишь в двух случаях: для гостей и для того, чтобы самому набраться храбрости.
— Ну что, молодые, — начала Татьяна Ильинична, раскладывая салат по тарелкам. — Как живёте? Квартиру всё ещё только в мечтах покупаете?
— Откладываем, — ответил Андрей.
Екатерина перевела на него взгляд и улыбнулась.
— Да, откладываем. Очень бодро. У нас в этом деле вся семья задействована.
Дарья коротко фыркнула.
— Опять за своё?
— А ты уже знаешь, с чего оно началось?
— Андрей говорил, что ты ему из-за денег мозг выносишь.
— Как приятно. Значит, культурная программа сегодняшнего вечера была согласована заранее.
Андрей наклонился к ней ближе.
— Я тебя просил.
— Я пока ещё ничего не сказала.
Татьяна Ильинична поставила перед сыном полную тарелку.
— Ешь, Андрюшенька. Совсем исхудал. Тебя дома, наверное, одними таблицами кормят.
— Мам, ну не начинай.
— А что не начинай? Мужчина должен нормально питаться. Екатерина, ты вообще супы варишь?
— Варю. Только без денежной подливы.
— Не поняла.
— Не обращайте внимания, это наше семейное блюдо.
Виктор Павлович кашлянул в кулак.
— Давайте лучше за здоровье выпьем, а потом уже будете ссориться, но культурно.
— Пап, никто не ссорится, — сказал Андрей.
— Конечно, — спокойно кивнула Екатерина. — Это пока разминка.
После первого тоста разговор покатился по давно проторенной колее: цены, поликлиника, разбитые дороги, начальство, которое ничего не понимает, и жизнь, которая с каждым годом становится всё тяжелее. Екатерина почти не вмешивалась. Она слушала, как Татьяна Ильинична жалуется на дорогие лекарства, а спустя пару минут оживлённо рассказывает о новой мультиварке, купленной «почти даром, всего за семь девятьсот». Дарья тем временем успела пожаловаться на школу сына, на бывшего мужа, на бензин и на «мерзких людей», которые никак не хотят понимать, как тяжело одной женщине.
— Дарья, — вдруг спросила Екатерина, — а машину ты починила?
Та подняла глаза от телефона.
— Какую ещё?
— Твою красавицу. Там же что-то было то ли с коробкой, то ли со сцеплением. Я в этих подробностях путаюсь, примерно как Андрей.
— А, эту. Нет, я её продала.
Андрей застыл с вилкой в руке.
— В смысле продала?
— В обычном смысле. Неделю назад.
— А деньги, которые были на ремонт?
— Андрюш, там ведь не только ремонт был. Я кое-какие долги закрыла. Какая уже разница?
Екатерина неторопливо сложила салфетку и положила её рядом с тарелкой.
— Разница, как оказалось, измеряется двадцатью двумя тысячами.
— Катя, не начинай при всех, — сквозь зубы сказал Андрей.
— Почему же? Все участвовали. При всех даже честнее получается.
Татьяна Ильинична с резким стуком поставила чашку на стол.
— Вот мне интересно, Екатерина, у тебя собственная родня есть? Ты ей помогаешь?
— У меня есть мама. Она медсестра. И знаете, что самое удивительное? Когда ей бывает трудно, она говорит: «Дочка, не надо, сами справимся, вы с Андреем на квартиру копите». Представляете, такой редкий вид матерей тоже существует.
— То есть я, по-твоему, плохая мать?
— Это уже ваши слова.
— Я сына растила! Ночами не спала!
— Большинство матерей растили детей и не спали ночами. Только не все потом выставляют за это счёт с процентами.
— Да как ты смеешь?
Андрей шумно выдохнул.
— Екатерина, хватит.
— Хорошо. Раз хватит, значит хватит.
Татьяна Ильинична откинулась на спинку стула. Несколько секунд она молчала, а потом вдруг полностью изменила интонацию. Голос стал мягким, обиженным, почти беспомощным.
— Андрюшенька, я ведь, собственно, хотела с тобой поговорить. У нас балкон совсем разваливается. Рама старая, из всех щелей дует, у отца спина от холода болит. Я узнавала: остекление с утеплением обойдётся в сто десять тысяч. Если сейчас заказать, ещё скидку дадут. Ты мог бы помочь? Не всю сумму, конечно… ну хотя бы тысяч восемьдесят. Потом как-нибудь вернём.
На кухне мгновенно стало тихо. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть, чтобы не пропустить продолжение этого представления.
Андрей медленно потянулся к карману.
— Мам, восемьдесят сразу — это же…
— Сынок, я же не для себя прошу. Отец мёрзнет. И потом, вам всё равно ещё копить и копить. А мы уже немолодые.
Екатерина смотрела на его руку, на телефон, который он доставал, на разблокированный экран. Внутри у неё что-то коротко щёлкнуло. Без грома, без трагической музыки, без красивой сцены. Просто щёлкнуло — и терпеть дальше стало невозможно.
