Акушер внимательно посмотрел на неё и пояснил, что теперь у ребёнка тазовое предлежание, а значит, естественные роды могут обернуться серьёзными осложнениями. Он не скрывал тревоги: риск велик — и для младенца, и для матери.
Оксана спокойно кивнула.
— Я понимаю, — тихо ответила она. — Если потребуется операция, я согласна на кесарево сечение.
Врач протянул бланки. Она без лишних вопросов поставила подпись, стараясь не думать о возможных последствиях. Главное — чтобы дочь родилась живой.
Схватки усиливались с каждой минутой. Её перевели в родильное отделение. За тонкой перегородкой находилась ещё одна женщина — София Иванова. Хрупкая, почти прозрачная, с огромными голубыми глазами и тонкими запястьями, она казалась слишком нежной для испытаний, которые ей предстояли. Когда‑то София окончила престижный университет, вышла замуж за перспективного предпринимателя Владислава Князева и стала украшением его жизни. Даже врождённый порок сердца не отпугнул жениха — он оберегал её, как драгоценность.
Супруги прожили вместе десять лет. Все эти годы врачи в один голос твердили: беременность для Софии смертельно опасна. Если чудо и произойдёт, вероятность трагического исхода во время родов почти стопроцентная — для матери и для ребёнка.
Владислав делал всё, чтобы не допустить зачатия. Но судьба распорядилась иначе. В тридцать лет София узнала, что ждёт ребёнка. И в тот момент она была счастливее всех на свете.
— Подумай, пожалуйста, — просил её муж, не находя себе места. — Если с тобой что‑то случится, я этого не переживу.
— Влад, я всю жизнь мечтала стать мамой, — отвечала она, сжимая его ладони. — Не лишай меня этого. Ничего плохого не произойдёт. Ты найдёшь лучших специалистов, правда?
Он не смог запретить. Когда начались роды, Владислав сопровождал её в ту же клинику, где уже находилась Оксана. Город был небольшой, роддом — один, но врачи считались опытными.
В приёмном покое он случайно услышал, что в соседней палате рожает ещё одна женщина. По обрывкам разговоров медсестёр стало ясно: сроки у них почти совпадают. Пока София находилась в родовой, Владислав мерил шагами коридор, мысленно умоляя небеса сохранить ей жизнь.
Наконец дверь распахнулась.
— Князев! — окликнул его врач.
Владислав вскочил, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
— К сожалению, — произнёс доктор, избегая прямого взгляда, — риск оказался слишком велик. Спасти ребёнка не удалось.
Мужчина побледнел.
— А София? Она жива?
— Без сознания. Но состояние стабильное, скоро очнётся.
— Она знает?
— Нет.
Владислав провёл ладонью по лицу.
— Если она узнает, её сердце не выдержит… Доктор, прошу вас… — он схватил врача за рукав. — Найдите выход. Найдите ребёнка. Девочку. Любую. Главное — живую. София не видела малышку. Я заплачу сколько скажете.
Доктор резко освободил руку.
— Вы понимаете, что говорите? Это больница, а не базар.
Но когда Владислав назвал сумму — огромную, достаточную, чтобы безбедно жить не один год, — врач задумался. Деньги были слишком соблазнительны.
— Подождите здесь, — сухо сказал он. — Я подумаю.
В это же время в соседней операционной Оксане сделали кесарево. Она родила здоровую девочку, но сама ещё не пришла в себя после наркоза.
Врач быстро прикинул план. Возможность казалась пугающе простой.
— Меняем детей, — тихо распорядился он дежурной медсестре. — И запомни: об этом никто никогда не узнает. Вознаграждение будет щедрым.
Та побледнела, но промолчала.
Когда Оксана открыла глаза, рядом с ней было пусто. Ни детского плача, ни колыбельки. «Наверное, малышку забрали в детское отделение», — попыталась она успокоить себя. Но прошло несколько часов, а дочь так и не принесли.
Медсёстры избегали её взгляда. Наконец появился доктор.
— Почему мне не приносят ребёнка? — голос её дрожал. — Я хочу видеть свою дочь.
Врач надел на лицо скорбную маску.
— Оксана Александровна… мне очень жаль. Во время родов возникли тяжёлые осложнения. Из‑за неправильного положения произошли кровоизлияние и травмы, несовместимые с жизнью. Спасти девочку не удалось.
Слова будто не доходили до сознания.
— Это ошибка, — прошептала она. — Такого не может быть. Тазовое предлежание — не приговор. Вы что‑то перепутали.
— Мы сделали всё возможное, — вздохнул он.
— Я хочу её увидеть!
— Конечно.
Когда медсестра принесла крохотное тельце, завёрнутое в пелёнку, у Оксаны перехватило дыхание. Личико было бледным и неподвижным, словно девочка просто спала.
— Можно… подержать? — едва слышно спросила она.
Медсестра, не поднимая глаз, передала свёрток. Она знала правду — настоящая дочь этой женщины жива и лежит в другой палате. От этого становилось ещё тяжелее.
Оксана прижала малышку к груди, слёзы катились по её щекам.
— Я смогу забрать её… чтобы похоронить?
— Да. Оформим документы, — быстро ответила медсестра и поспешила выйти.
Похороны прошли как в тумане. Мир потерял краски. Казалось, вместе с дочерью ушла и часть её самой.
После трагедии Руслан изменился. Сначала стал молчаливым и отстранённым, потом всё чаще задерживался вне дома. Однажды он сказал прямо:
— Я больше так не могу. Прости. Ты не родила мне моего ребёнка. А воспитывать чужого я не собираюсь. Я ухожу.
Оксана смотрела на него спокойно, без истерик.
— У тебя кто‑то есть?
— Какая разница? — пожал он плечами. — Сейчас нет. Но будет. Я хочу семью. Настоящую. И детей. А у тебя уже есть один.
Он бросил взгляд на фотографию Тараса, стоявшую на полке, и в этом взгляде читалось холодное отчуждение, от которого у Оксаны внутри всё оборвалось.
