Из фарфорового поросёнка на стол посыпались монеты, следом легли несколько аккуратно разглаженных, но всё же помятых купюр по сто рублей.
— Бабушка Галина, дядя Олег, — голос у Надежды подрагивал, однако взгляд оставался твёрдым, взрослым не по годам. — Я откладывала с тех денег, что мама даёт мне на завтраки. Тут тысяча двести рублей. Пожалуйста, возьмите. Купите себе продукты.
На мгновение все будто окаменели. Олег залился густой краской — даже кончик носа покрылся красными прожилками.
— Только прошу вас, — девочка сглотнула, и ресницы её блеснули от слёз, — не заставляйте маму выходить на работу в выходные. Вчера ночью она плакала в ванной, у неё сильно болит спина. Я слышала… Если вам не хватает, я буду делиться своими деньгами. Только не ругайте её.
Тишина навалилась тяжёлым куполом. Было отчётливо слышно, как старый холодильник в углу натужно гудит, словно тоже не выдерживает происходящего.
Галина Васильевна побелела. С её лица словно смыло привычную важность и надменность бывшей заведующей складом. Ребёнок без крика и обвинений вдруг выставил перед ними зеркало — и отражение оказалось беспощадным.
— Я… такого унижения не потерплю, — процедила свекровь, избегая смотреть в нашу сторону. Она резко развернулась и стремительно ушла к себе.
Спустя час по коридору прокатился характерный стук колёс чемодана. Галина Васильевна собиралась к дочери Юлии, бормоча что‑то о неблагодарности и бессовестности. Ни со мной, ни с внучкой она так и не встретилась взглядом.
Мы остались втроём. Олег сидел, уставившись на россыпь монет, будто пытался прочитать в них приговор.
— Оксана… — сипло произнёс он. — Я завтра же устроюсь. Куда угодно. Хоть грузчиком, хоть курьером.
— Устроишься, — спокойно ответила я. — Даю тебе три дня, Олег. Если к среде у тебя не будет работы, в четверг ты покинешь эту квартиру со своими вещами. А пока ищешь — берёшь на себя дом: полы, сантехнику, стирку.
Он не стал спорить. Лишь молча кивнул и начал собирать деньги обратно в копилку.
Я притянула Надежду к себе, поцеловала в макушку и крепко прижала. В моей кухне больше не витал запах наваристого борща и дешёвых сосисок для тех, кто привык только требовать.
Теперь здесь пахло иначе — свободой. И ещё честностью, свежей и жёсткой, как утренний воздух. Дышать ею оказалось неожиданно легко.
